Вот и Большой театр, слившийся фасадом с нью-йоркским Гранд-Сентрал, и совсем крошечный на фоне этой груды стекла и лепнины Ипатьевский дом, давно уже сломанный коммуняками Борей и Леней. На крыше его весело помигивает огоньками вывеска итальянской пиццы, а над всем этим сияют в сумеречном небе два параллелепипеда — Близнецы манхеттенские... И вот все спят. Спит миловидная кондукторша и улыбается во сне. Там, во сне, пришел к ней разведенный по глупости муж. И сын Аркаша опять сидит между ними. Спит бомж Василий Китайцев с укутанной в шарф собачонкой на руках. Чутко подремывает рядовой стрелковой охраны Мозговой Алексей Гурьевич. Спит деревенский парень, вернувшийся из пропахшей кровью, порохом и нефтью Чечни, уронив под ноги перегнутую пополам фотографию красивой темноволосой студентки. Похрапывают старенькие супруги Шулепко, слившись в теплый уютный комочек и обхватив руками свои убогие рюкзачки. Сонно мотает седой косматой башкой мудоевская достопримечательность — Бумажкин, придумавший себе роль дурковатого блаженного, но прославившийся не этим, а куплетами, написанными на кухонных досочках и на мусорных баках — в монументальной форме. Спят дети на коленях родителей, и сон их прекрасен. Девушки, добирающиеся с вечерних курсов английского языка, привалились друг к другу юными головками — спят. Уснул и мент Мочагин Владимир Валерьевич, долго стоявший перед девушками в картинной позе, демонстрируя купленные недавно в Военторге новые ремни, кобуру да всякие футлярчики для полицейского инструмента. Спит опустившийся актер оперетты Арнольд Сермягин. Пятый маршрут сменил сегодня, а счастливого случая нет как нет, и, видимо, придется ночевать все-таки у бывшей жены — писательницы Веры Вышелайской…
“…Возьми!”
