Я нашел ее, даже не зная об этом, вот в чем ирония. Сначала ее след привел меня в Суррей, к дому, где в прошлом году произошло убийство некоего Титуса Петтифера, миллиардера, которого застрелил его собственный телохранитель. В верхней комнате, там, где все случилось, теперь царил абсолютный покой. Если Жаклин и была здесь, они все подчистили. Но сам дом, теперь больше похожий на настоящие руины, был изрисован граффити всех мастей; и на запятнанной оштукатуренной стене той комнаты кто-то изобразил женщину. Все ее половые органы были непристойно большими, а зияющее естество сияло, казалось, оттуда били молнии. У ее ног притулилось какое-то странное существо. То ли краб, то ли собака, то ли человек. Чтобы это ни было, оно не имело над собой власти. Оно сидело в свете ее испепеляющего присутствия и считало себя счастливчиком. Глядя на эту сморщенную тварь, которая не сводила глаз с горящей Мадонны, я понял, что это картина – портрет Жаклин.
Не знаю, как долго я разглядывал граффити, когда в доме появился еще один человек, и, судя по виду, ему было хуже, чем мне. У него была борода, которую явно ни разу не стригли и не мыли, тело, настолько высохшее и изнуренное, что я удивился, как он вообще стоит на ногах, и от него шел такой запах, что его не постыдился бы и скунс.
Я так и не узнал, как его зовут: но, по его словам, именно он нарисовал картину на стене. В это было легко поверить. Отчаяние, голод, помешательство – все говорило о том, что этот человек видел Жаклин.
Если я слишком грубо с ним обошелся, пока расспрашивал, уверен, он меня простил. Поговорив со мной, он снял с себя бремя, поведал о том, что видел в день смерти Петтифера, и знал, что я поверил каждому его слову. Незнакомец рассказал мне, что его напарник, тот самый, застреливший Петтифера, покончил жизнь самоубийством в тюрьме.
Он сказал, что его собственная жизнь теперь бессмысленна. Она его уничтожила. Я пытался подбодрить незнакомца, как мог: что она не хотела причинить ему боль, что не стоит бояться, она не придет за ним. Но услышав это, он зарыдал, причем скорее от потери, чем облегчения.
