Огни освещали дорогу только в долине, и, выбравшись из нее, Мозготряс почувствовал себя в безопасности. Он мог исчезнуть в темноте, в земле; он делал так тысячи раз. Он срезал путь через поле. Ячмень еще не собирали, и его полные зерен колосья тяжело качались. Мозготряс топтал их на бегу, они рассыпались под лапами. Его преследователи уже не поспевали за ним. Машина, в которую они забились, остановилась посреди дороги; он видел огоньки, один голубой и два белых, – они мигали далеко позади. Враги что-то кричали вразнобой, но Мозготряс не понимал их речи. Неважно – он знал людей. Они легко пугаются. В этот раз они не зайдут далеко: они сошлются на ночь и прекратят поиски, заверят себя, что, скорее всего, все равно смертельно его ранили. Простодушные младенцы, вот они кто.
Он забрался на вершину холма и посмотрел на долину. За дорожной змеей, которой фары вражеской машины заменили глаза, лежала деревня – круг теплого света со вспышками красного и синего в центре. Со всех сторон ее окружала непроглядная тьма холмов, над которыми висели гроздья и россыпи звезд. Днем долина казалась лоскутным покрывалом с кукольным домиком в центре, но ночью становилась бездонной – и больше принадлежала ему, чем им.
Как он и думал, его враги уже возвращались в свои лачуги. Погоня прекратилась до утра.
Он лег на землю и посмотрел на горящий метеор, падающий на юго-западе. Стремительный и яркий штрих, осветивший облака и потухший. До утра оставалось еще много долгих, целебных часов. Скоро он восстановит силы, а после – после он сожжет их дотла.
Кут не умер – но был так близко к этому, что разницы не чувствовалось. Восемьдесят процентов его костей сломали или раздробили, лицо и шею разорвали на лоскуты, одну руку изуродовали до неузнаваемости. Он должен был непременно умереть. Стоило лишь захотеть этого и немного подождать.
Те из местных, кто краем глаза видел происходившее в долине, уже рассказывали об этом во всех подробностях, – и слушавшие очевидцев верили даже самым неправдоподобным выдумкам. Неразбериха в церковном дворике, искореженная дверь ризницы, оцепленная машина на северной дороге. Что бы ни произошло этой субботней ночью, забудется оно еще не скоро.
Как все и ожидали, Праздник урожая отменили.
– Я хочу, чтобы мы вернулись в Лондон, – настойчиво повторяла Мэгги.
– Еще вчера ты хотела, чтобы мы остались. Влились в общество.
– Это было в пятницу, до того, как… все это… Рон, здесь бродит маньяк.
– Если сейчас уедем, обратно уже не вернемся.
– О чем ты – конечно, вернемся.
– Если бросим деревню в опасности – значит, бросим навсегда.
– Какая глупость.
– Ты сама хотела, чтобы нас здесь знали, чтобы все видели – теперь мы с ними. Что ж, значит, мы с ними и во время убийств. И пока это не кончится, я останусь. Можешь возвращаться в Лондон. И взять с собой детей.
– Нет.
Он тяжело вздохнул.
– Я хочу посмотреть, как его поймают, кем бы он ни был. Хочу узнать, что все кончилось, увидеть это своими глазами. Только так мы сможем чувствовать себя здесь в безопасности.
Она неохотно кивнула.
– Давай хотя бы на время переедем в отель. Миссис Блаттер начала чудить. Проедемся? Подышим воздухом…
– Почему бы и нет?
Стоял теплый сентябрьский день: распогодилось, и щедрая на сюрпризы деревенская жизнь била ключом. На придорожных кустах мелькали яркие поздние цветы, перед автомобилем разлетались с дороги птицы. В лазурном небе висели сливочные шапки облаков. В нескольких милях от деревни все ужасы прошедшей ночи испарились, а великолепие дня подняло настроение Мильтонов. С каждой новой милей, отделяющей их от Зила, Рон боялся все меньше. Скоро он уже пел.
На заднем сидении канючила Дэбби. То «Папочка, жарко», то «Папочка, хочу апельсинового сока», то «Писать хочу».
Рон остановил автомобиль на обочине пустой дороги и изобразил из себя заботливого отца. Дети многое пережили – сегодня можно и покапризничать.
– Вот так, солнышко, писай, а потом мы раздобудем тебе мороженое.
– А где ла-ла? – спросила она. Чтоб его, это дурацкое слово – эвфемизм для тещи.
Вмешалась Мэгги. С такими капризами она справлялась лучше Рона.
– Можешь присесть за кустиком.
Лицо Дэбби вытянулось от ужаса. Рон слегка улыбнулся Йену.
Вид у мальчишки был затюканный. Он скривился и вернулся к своему потрепанному комиксу.
– Давай уже быстрее, а? – буркнул он. – И поехали в место поприличнее.
Поприличнее, повторил про себя Рон. Это он про город. Он городской мальчишка; будет непросто убедить его, что холм с видом – и есть место поприличнее. А Дэбби все не унималась.
– Мамочка, я здесь не могу…
– Почему?
– Вдруг кто-то увидит.
– Никто тебя не увидит, солнышко, – заверил ее Рон. – Делай, как мама говорит. – Он повернулся к Мэгги. – Сходи с ней, милая.
Мэгги не шелохнулась.
– Она справится.
– Самой ей через изгородь не перебраться.
– Значит, ты и сходи.
Рону не хотелось ссориться, и он натянуто улыбнулся.
– Идем.
Дэбби вылезла из машины, и Рон помог ей перелезть через изгородь в поле. Урожай уже собрали. Пахло… землей.
– Не смотри, – увещевала она, выпучив глаза, – тебе
