Да, но сначала мы поужинали в хорошем индонезийском ресторане. А что это за блажь такая – в Нидерландах ужинать в индонезийском ресторане? Оказывается, раньше Индонезия была колонией Голландии, и с тех пор метрополиты полюбили кухню своих вассалов. И это очень здорово и хорошо! Ибо сам я обожаю азиатскую кухню и с трудом терплю европейскую. И не один лишь я в выигрыше – думаю, индонезийцы, обосновавшиеся в Европе и потчующие местных аборигенов своей стряпнёй, тоже довольны.
Мне немало лет, и я уже бывал в ресторанах. Но этого индонезийского ресторана в Голландии мне не забыть. Нас посадили так, что мы оказались одни. Совсем одни, на много сотен километров. Нас никто не беспокоил, и света было ровно столько, чтобы я видел лицо моего друга напротив. И звуков никаких лишних, лишь сверху, или снизу, или с боков – отовсюду еле слышалась аутентичная музыка.
Блюд было немного – шестнадцать или восемнадцать, я не смог посчитать.
И так тепло было – волшебно даже. Мой друг, вместо того, чтобы переобуться в кирзовые сапоги и ими отбить на мне чечётку за мой идиотизм, смотрел на меня с нежностью, слушал мой обычный бред – ничего нового – и улыбался.
Я причитал и извинялся, что так его подвёл. А он успокаивал меня, уверяя, что ему всё равно очень выгодно обошёлся привоз его собачки. Озвучить в цифрах размер своей выгоды он отказался. Сказал, что выгода его вообще не подлежит исчислению.
Поздно ночью мы добрались до моего бельгийского отеля. На прощание расцеловались несмотря на пандемию, а я даже прослезился. Ну почему, почему мне так незаслуженно везёт на друзей?!
Хозяину отеля мы объяснили, что хоть и целуемся прилюдно, в светёлке ночевать буду я один. Он не поверил и попросил для сканирования почему-то карточку гражданина Евросоюза моего друга, абсолютно пренебрегши моей. Ладно-ладно, как вам будет угодно!
Получив назад просканированную карточку, мой друг тут же откланялся и уехал.
Проводив друга, я вернулся к стойке регистрации. Хозяин был в большом удручении и пытался утешить меня, что, мол, настоящую любовь я ещё встречу.
Я не сразу его понял:
– Что-что, простите?
Он мне подмигнул и предложил кружечку – в этом отеле прямо у ресепшена барная стойка есть и на ней два краника разливного пива. Но теперь он захотел уже просканировать и мою карточку.
Я возмутился – просканировали уже одну, достаточно!
– С какого перепугу, простите?
– Но вы же были вместе с тем сэром! А теперь он уехал…
Я было попытался объяснить, что ни с кем я не был, но он встретил моё заявление такой понимающей улыбкой, что мне захотелось тут же вступить в феминистское движение.
Радушный хозяин решил сменить тему:
– Какого вам налить, дорогой гость?
– Сначала одного, а потом другого, пожалуйста. У вас же там два краника, я не проглядел чего-то?
Хозяин понимающе кивнул. Пока он наливал, я вышел на улицу. Как всё красиво! Как всё счастливо!
Пиво в Бельгии… Я вообще-то на Кипре пива не пью практически – там нет съедобного пива. А в Бельгии… А в Бельгии оно ещё прекрасней, чем в Голландии, не говоря уж про Германию, хотя невозможно поверить, что такое возможно.
В три часа ночи я лягу спать наконец, зная, что вставать мне в шесть. Я не боюсь – у меня биологический будильник. И утром, проснувшись, я первым делом открою чемодан – как вы там, мои хорошие? Рыбки, ослеплённые ярким светом, будут недовольно щуриться и говорить мне матерные слова.
А одна сдохнет или от тягот перелёта, или просто увидев моё лицо. Потому, что балованные они, эти голландцы! Она Химпосёлка в городе Чирчике в шестидесятые годы прошлого столетия не видела. Поглядел бы я тогда, какое бы у неё лицо стало! Может, тоже окочурился бы.
В раннем детстве меня терзала одна жестокая любовь. То не была любовь к аквариумным рыбкам или к щеночку, хотя их я тоже любил. И даже не к противоположному полу, хотя неравнодушен я был к нему, сколько себя помню. Но это тема отдельного романа или даже многотомного собрания сочинений, а сейчас я не об этом. Тем более, что и эта любовь блёкнет рядом с главной моей любовью.
Самая страстная моя любовь случилась вообще к неодушевлённому предмету. Это была «Азбука» 1964 года издания. Большая такая, красочная, праздничная, с портретом улыбающегося вождя Н. С. Хрущёва на первой странице. Я так любил эту книгу, что засыпал с нею и просыпался, поглаживая под подушкой её прохладное тело дрожащими от вожделения пальцами. Я знал её наизусть – каждую её картинку, каждую буковку, но всё равно вдумчиво перелистывал все её страницы каждое утро, опасаясь увидеть следы какого-то вмешательства, пока я спал.
Вскоре мои родители вынуждены были отправить меня в другой город к чужим людям, и весь полёт в самолёте я просидел, обняв свою «Азбуку».