Не обходилось и без известных проблем. Молодые сотрудницы, узнав, что он не женат, часто заглядывали к нему в кабинет в коротеньких юбчонках, осторожно ступая по скользкому полу на аршинных каблуках. Он глубоко вздыхал над юной глупостью, но смотрел на дурочек с доброй улыбкой. Одной, особо настойчивой, с некоторым усилием, ибо его былой артистизм начал убывать от отвращения к нему его носителя, горестно поведал о своей страстной любви к замужней женщине. Оскорблённая девица, разумеется, считающая, что ей несть равных, удалилась, но сказка её усилиями разошлась по конторе, и стало спокойнее.
Но только на время. Парфианов с ужасом замечал в этой новой человеческой поросли, племени младом и незнакомом, черты откровенной порочности. Воспитанный на литературе хоть и периода распада нравственности, но всё же сохранявшей нравственную вменяемость, он вглядывался в этих юных кривоногих пигалиц-Джульетт с оторопью. Чем моложе они были, тем менее имели понятие о скромности. Парфианов окаменел, когда одна из них, добиваясь приёма на работу, в качестве лучшей рекомендации сообщила, что готова не только на обычный секс, но и весьма сведуща и в анальном, и в оральном, причём, если он сомневается, она готова продемонстрировать своё мастерство на месте. Девицу Парфианов отправил восвояси, выразив мысль, что требовавшийся ему специалист по рекламе должен обладать несколько иной квалификацией. Придя в этот вечер домой, понял, что в четырёх стенах один не усидит — душила тоска.
Он постучался к Лилиенталю.
Михаил Аронович, как всегда, закутанный клетчатым пледом, смотрел телевизор. Адриан примостился рядом на диване, и, пока хозяин гостеприимно вытаскивал из буфета какую-то бутыль и бокалы, смотрел на экран. Он вдруг вспомнил, что не включал свой уже несколько лет. На работе его сослуживцы обсуждали новости — в том случае, если происходило что-то грандиозное: какой-нибудь жуткий теракт, большая авиакатастрофа или крупное убийство. Парфианов предпочитал, чтобы вся информационная муть проходила через другие головы, фильтруясь и оседая на чужих мозгах, до него же доходило лишь то, что в какой-то мере было самым значимым. Да, проколы были неизбежны: он считал живыми многих умерших, не знал имени очередного премьера, путался в последовательности событий, относя их не к тому месяцу и году. Но это было неважно.
Сейчас Парфианов с некоторым интересом после многолетнего перерыва смотрел на экран. Отметил, что уровень трансляции вырос, камеры, установленные в самых неожиданных местах, давали интересные ракурсы, оформление студии было современным и привлекающим внимание. Но все это мгновенно забылось, едва он разобрался в происходящем.
Дебатировался вопрос допустимости орального и иных видов секса. Книжник почувствовал, что кровь приливает к лицу. Он не был особо застенчив, не был, как считал сам, и ханжой, но есть вещи, демонстрация которых была, по его пониманию, невозможна. Даже не потому, что это постыдно, а скорее потому, что подобной демонстрацией всё профанируется.
Михаил Аронович между тем разлил по бокалам хранившийся у него подаренный кем-то херес, и Адриан пригубил вино. На экране же отвратительно раскормленная дама лет непонятных, ибо лицом напоминала свиной бок, рассказывала о пережитых ею оргазмах. Книжник взглянул на старика-еврея и не заметил в нём ни малейшего замешательства. Тот насмешливо пялился на экран, зло комментируя внешность выступающей, ронял замечания едкие и ироничные.
Адриан слушал несколько минут, потом решился спросить.
— И давно такое транслируют?
Лилиенталь бросил на него недоумённый взгляд, но тут же и ответил:
— А… Я и забыл, что вы не смотрите. Уже несколько лет и транслируют. — Грассирующая речь еврея странно успокаивала, почти убаюкивала Адриана. — Новости о взрывах и убийствах, песни и секс. Всё это мне очень нравится, юноша. Сначала кого-то убивают или взрывают дом, потом поют про лунных котов, потом вас — в ваши-то шестьдесят пять — учат в разных позах детей делать, чтоб потом было кого взрывать. Это понравится любому человеку с чувством юмора.
Адриан вздохнул. Оказывается, его дружок Веня Шелонский попросту опережал своё время. Понял Парфианов и пришедшую к нему накануне девицу — она вовсе не была юной шлюхой, как он было подумал. Это было дитя нового времени. Когда тебе с экрана телевизора говорят о том, как правильно мастурбировать, и какую позу лучше принять для анального секса — надо быть весьма неординарным человеком, чтобы спросить, а надо ли вообще это знать и этим заниматься?
Но неординарность в век атома равнялась гениальности.
Книжник, кстати, обратил внимание, что с началом эры телевидения гениальность практически исчезла. Она перестала быть темой разговоров и обсуждений. Восемнадцатый и девятнадцатый века без устали муссировали эту тему, но двадцатый хранил по этому поводу утробное молчание. Можно ли сохранить оригинальность мышления, если сидеть у этого ящика хотя бы по часу в день? Парфианов спросил об этом у старика. Тот понял его.
