Адриан оказался в странных подземных катакомбах, узких и длинных лабиринтах, в которых на небольших углублениях в стенах стояли гробы — дубовые раки мрачного тёмного дерева с застеклёнными крышками, сквозь которые видны были облачённые в погребальные саваны тела монахов. Книжник не ожидал такого и просто омертвел. Над раками были портреты, изображавшие мужчин в черных рясах. Гробницы тускло освещались горящими кое-где лампадами и неярким светом вделанных в стены фонарей.
Чуть придя в себя, Книжник медленно пошёл вперёд. Это был сложный разветвлённый лабиринт, переплетение коридоров, ответвляющихся кельями затворников, помещениями трапезной и подземными церквями с небольшими алтарями и крохотными притворами и везде — в коридорных нишах, в трапезе, в храмовых притворах — стояли гробы.
Сделав круг, Книжник сноваа оказался в том самом месте, где вошёл, и остановился перед гробом. Под прозрачной гробовой крышкой лежало тело, облачённое в зелёный парчовый саван. «Илия из города Мурома», гласила старославянская вязь. С портрета смотрел шестидесятилетний человек с округлым добрым лицом и умными живыми глазами. Тихо появившийся позади него монах в ответ на его недоумение, подтвердил: «Все верно. Тот самый. Былинный Илья из села Карачарова, что под Муромом, сын крестьян Ивана Тимофеевича и Ефросинии Яковлевны, пришёл в стольный Киев-град в княжение Владимира Красное Солнышко, долго служил ему, ибо в былинах упоминается эпитет «старой», в пещеры же киевские ушёл после смерти князя. В пещерах монахи стали жить при Ярославе Мудром, сыне Владимира. В былинах повествуется и о смерти Ильи: раздав всё, что имел, «церквам, монастырям и сиротам», богатырь святорусский удаляется «в пещеры киевские, горы каменные», и там «окаменевает». Монахи в Печорской обители говорят, пояснил Викторин, Илья в конце жизни подвизался как инок.
В парчовом саване Книжник увидел небольшое отверстие, в которое была продета узкая потемневшая рука. «Сие — явленное чудо Господне, тысячелетнее нетление, осязаемое свидетельство святости», пояснил монах тоном, каким Илларион объяснял ему, как добраться до Лавры.
Адриан парализовано молчал, а монах повёл его в одно из обычно закрытых для посетителей ответвлений пещерного лабиринта. Грунт здесь был очень мягкий и легко рылся обычной лопатой, как и во всех пещерах, была повышена влажность, и на вдохе ощущалась чуть душноватая сырость. Потолок почернел от испарений влаги, и Викторин рассказал, что монахи, живя в таких пещерах, ловили кротов, а затем выпускали их под своды пещеры. Крот прорывал отверстие до поверхности земли, и это было единственной вентиляцией.
Они снова вышли в открытый для посетителей лабиринт, где такие же стены в поздние века, дабы спасти их от разрушения, укрепили, оштукатурили и расписали. Со временем росписи приходили в ветхость и разрушались, их зарисовывали вновь, а после, уже в веке нынешнем, воинствующие атеисты забелили фрески известью, в одночасье изуродовавшей и разрушившей всё. Правда, два-три фрагмента росписи оставили — по непонятным причинам, возможно, пролетариям с «кипящим разумом» просто не хватило извёстки.
Адриан всё ещё молчал. Объяснить нетление тел подвижников Лаврских пещер, сохранившихся в душной влажной сырости подземелий, он не мог, и спросил Викторина, что такое «подвижник»? Это от слова «подвиг», ответил тот, хотя для современного человека родственность друг с другом этих слов неочевидна. Для нас «подвиг» — это спасти кого-то, тогда как исконный смысл — «подвинуть», «продвинуться», и понималось под ним всегда самое сложное — победа над собой, спасение своей души, освобождение от рабства греху и, наконец, уподобление Христу. Именно это утраченное понимание подвига и руководило тысячелетие назад людьми, влекло их покидать города и веси, бросать всё нажитое, и — искать одиночества в диких пещерах.
Викторин продолжал говорить, и Книжник поймал себя на новом непонимании. Искать Бога в небесах — и затворяться в пещерах? Зачем? Желать обрести ангельские крылья — и носить на измождённом теле вериги? Не есть неделями и лишь оплакивать свои грехи? Книжник осознавал только то, что эти люди понимали что-то, чего не в состоянии вместить он.
Однако кое-что Книжник понял. Эта жизнь в молитвах Высшему, пусть и не понимаемому им — была выше, стократ чище и возвышенней жизни его коллег, распутной и бессмысленной. Стократ важней и его жизни, пустой и никчёмной. Именно это Парфианов понял, ещё не поняв самой Истины. Несчастные пустейшие девицы, видевшие смысл жизни в том, чтобы «не прожить молодость зря», мужчины, коими управляли их гениталии, ничтожество целей которых определяло и ничтожество душ, — он не хотел быть с ними. Он был — иным.
