Викторин о лежащих здесь мощах говорил странно, почти не употребляя форм прошедшего времени, и потому казалось, что разговор идёт о живых. Медленно проходя вдоль узких коридоров под низкими пещерными сводами, прикасаясь к гробовым крышкам, читая в свете лампад старославянскую вязь имён, Книжник осознал, что поражён не фактом почти тысячелетнего нетления умершего тела, а подсознательной уверенностью в таящейся в этом мёртвом теле жизни. «Кажется, что они слышат тебя…» — пробормотал он.
Да, подтвердил Викторин, заставив его снова вздрогнуть. История Лавры повествует о чуде, случившемся в 1463 году с иеромонахом Дионисием, по прозвище Щепа, в день Пасхи Господней. Он вошёл сюда, в трапезу и, покадив, сказал: «Святые отцы и братья, сегодня великий день, Христос воскресе!» и от этих мощей грянули вдруг голоса, грому подобные: «Воистину воскресе!»
Адриан молча смотрел на монаха и ничего не говорил.
Лаврские подземные коридоры, плавно расходящиеся, то и дело разветвляющиеся и закругляющиеся, казались бесконечными. Столь же бесконечна была и вереница гробов. Парфианов мысленно соотнёс увиденное с собой. «А ты смог бы оставить всё ради Господа?» И с горечью осознал, что его место в этом мире как раз посередине: между теми, кто забелил стены Лавры известью, и теми, кто спит сном Вечности в этих нишах.
Вот, стало быть, насколько он истинен.
Книжник сжал зубы, сглотнув комок в горле. Когда монах отошёл, тихо стал на колени, припав к одному из гробов, и почти осмысленно повторил услышанные от монаха слова: «Молите Бога обо мне, грешном, святые Отцы Печерские»
«Хватит читать, Книжник, хватит писать», бормотал он про себя.
Лавра оказала на него и некое благое последействие. Парфианов ещё в поезде впервые уснул без снов, просто погрузился в тихий покой, и спал так долго, что не заметил и дороги. Но, обдумывая происшедшее с ним, терялся. Ему казалось, что он случайно вошёл в какой-то удивительный мир, другое измерение, где мыслили пугающе странно, а он и вправду был недостаточно истинен, чтобы вместить эту Истину, и это притом, что истинность этого мира постиг моментально — по запредельной самоотдаче и столь же запредельной высоте помыслов.
Тут даже привкуса пошлости не было. Там, где жизнь отдана без остатка — пошлости быть не может.
Книжник не мог не понять, что переход в эту систему отсчёта потребует изменения его жизни. Отказа от многого, к чему привык. Но теперь это не пугало — чего ему терять, кроме пустоты? Он устал, осточертел сам себе, не имел опоры ни в ком, и сам был никому не опора. Праздная болтовня, вечная круговерть работы, пусть даже он и обретёт со временем какие-то новые жизненные связи — он уже испытал, как внезапно и страшно они обрываются. Он здесь, на этой земле, уже ничего не хотел. И как когда-то некая часть его выразила готовность на страдание, так и ныне она же тихо сказала: «Ну, что ж…»
С этим Книжник определился.
Но дальше была стена. Его многолетние книжные поиски были безрезультатны. Ну, будет он, как Борхес, читать до слепоты, и что? Его опыт откровения, о котором он рассказал Иллариону, был иррационален, лежал в неконтролируемой им трансцендентности, не вызывался по желанию.
Бог… но не может же он… Парфианов был готов перейти туда, но как? Они, эти странные монахи, служили Христу. Тому самому, который сказал о себе «Я — есмь Истина». Тогда, на продавленной койке в общаге, его, двадцатитрёхлетнего, обожгло от этих слов, показавшихся кощунством. Новое прочтение уже не обжигало, но оставляло его непонимающим. Он в третий раз перечитал Новый завет.
Странно, но теперь, после смерти брата и пережитых похорон, когда бессмыслица гибели и гибельность бессмыслицы были столь явственно прочувствованы им, после гробовых лабиринтов Лавры — изменилось и его восприятие.
