Я вбила эти цифры в Буклог. Они не подходили под международный стандартный книжный номер и под десятичную классификацию Дьюи. Наша система инвентаризации вообще не узнавала эту последовательность чисел. Тогда я воспользовалась помощью Гугла. Результатов не оказалось. Поисковик предложил добавить к моему запросу точки и знаки градуса. В такой формулировке N означало north – север, а W – west, запад.
Координаты соответствовали месту под названием Фонскин, и оно находилось к северу от озера Биг-Бэр.
Озеро Биг-Бэр находилось в двух часах езды к востоку от Лос-Анджелеса. Если верить съемкам со спутника в Гугле, в Фонскине притаился дом, чье местоположение соответствовало координатам из «Гроздьев гнева», – темная деревянная лачуга, окруженная сухой выцветшей травой. Я и представить себе не могла, что должна была найти в этом доме, каким образом он ассоциировался у Билли с проливными дождями и тем более со смертью.
Заснуть не получалось, поэтому я выехала на рассвете, надеясь проскочить пробки, однако даже в шесть часов утра огромное количество машин плелось по трассе. Пасадена медленно отдалялась в зеркале заднего вида. Движение на дороге уплотнялось, когда я проезжала мимо Помоны и Сан-Бернардино. К семи часам Чарли должен был уже прийти с тремя упаковками кексов. К моменту, когда он снимет со столов стулья и обжарит зерна кофе, в магазин зайдет Малькольм. Он проверит автоответчик и электронную почту, а затем поднимется в кладовку на втором этаже, откроет сейф и возьмет немного наличных, чтобы хватило для сдачи с покупок. Взглянет ли он на дверь моей квартиры и вспомнит ли, что обычно я в это время уже не сплю? Спустившись, он перевернет табличку на «Открыто». Спросит ли он Чарли, видел ли тот меня? Подумает ли он о том, что вскоре я навсегда уеду? Какие эмоции вызовет у него эта мысль – облегчение или сожаление?
– «Просперо», – ответил Малькольм на звонок.
– Это Миранда.
– Почему ты звонишь со второго этажа?
Мне хотелось пошутить: «То есть ты думаешь, я настолько ленивая?»
– Я уехала, – объяснила я. – Меня сегодня не будет.
– Спрашиваешь моего разрешения?
– Нет.
– Ну, значит, увидимся, когда вернешься. – Его голос звучал настолько ровно, настолько спокойно, что я на минуту засомневалась: состояли ли мы действительно в нашей негласной ссоре.
За озером возвышалась гора – излюбленное место лыжников. Вдоль ее бесснежных склонов выстроились ряды еловых и сосновых деревьев. Лес простирался далеко за пределами горнолыжного курорта, вдоль всего горного массива и до равнины, окружавшей озеро. Гладкая поверхность воды расходилась волнами, когда рядом проносились моторные лодки. У побережья столпились байдарки. Туристы, стараясь держать равновесие при гребле, медленно отплывали от берега. Летний сезон продлится еще до середины октября, затем начнет холодать и пожелтеет листва. Биг-Бэр оставался чуть ли не единственным местом в Южной Калифорнии, где листья меняли свой цвет, окутывая горные вершины багровым покровом. Осень в Филадельфии была так же прекрасна. Те же яркие цвета вдоль реки Скулкилл и опавшая листва на каменных тротуарах рядом с кампусом.
К моменту, когда опадут листья, «Книги Просперо» будут принадлежать кому-то другому. Если они вообще кому-либо принадлежали. К моменту, когда умрут листья, все изменится. Все, кроме меня. Я вернусь к Джею, в нашу квартиру – предположим, она все еще наша, – в свой класс, где висели портреты Сьюзен Браунелл Энтони и Гарриет Табмен, и жизнь вернется на круги своя.
Я свернула к Фонскину, к дому, располагавшемуся по нужным координатам, продолжая размышлять об осени, о школьниках, обедающих на лавочках во дворике столовой, об уроках, которые я вела столько раз, что помнила материал наизусть. Процесс преподавания отчасти напоминал постоянное повторение своего любимого слова. «Фуксия», «искрометный» или «люминесцентный». Поначалу оно плавится во рту, такое мягкое и нежное, но при частом повторении звучит очень странно. Фуксия теряет краски. Искрометный кажется избитым. Люминесцентный – тусклым. Я рассказывала ученикам о знаменитой речи Патрика Генри в палате бюргеров в Вирджинии и в какой-то момент переставала понимать, что же в ней такого значительного? Получилось ли у Патрика склонить своих соратников к сопротивлению парочкой незначительных слов, которые никто даже не удосужился записать? О содержании мы судили по рассказам очевидцев. Я и подумать не могла, что история в какой-то миг обесцветится или станет избитой. Я и не догадывалась, что однажды она станет тусклой. К этому и привело преподавание. Ученики, усердно записывающие каждое слово. Ученики, которых, наоборот, приходилось подгонять. Те, кто заботился только о своих оценках, и те, кто не заботился вообще ни о чем.
