Я вновь и вновь перечитывала абзац, жадно высматривая подробности, которых там, разумеется, не наблюдалось. Я хотела найти хоть что-нибудь, чтобы иначе трактовать новую информацию, чтобы убедиться, что погибшая женщина – не Эвелин. Я хотела выяснить, что муж потерпевшей был значительно старше, что он был инженером, да кем угодно, только не сейсмологом! Что у них родился мальчик. Что он умер. Но нет.
Все правильно.
Эвелин на тот момент исполнилось тридцать четыре года, как и моей маме, когда я родилась. Билли был сейсмологом. А их девочка родилась в день моего рождения.
Меня сковал страх и ужасающее предчувствие, пока я отчаянно копалась в памяти в поисках каких-нибудь намеков, которые давно должна была заметить. Видела ли я свое свидетельство о рождении? Разве я родилась не в городке Калифорнийского университета? Разве мама не рассказывала, что схватки длились тридцать четыре часа? Разве она не говорила, что, впервые взяв меня на руки, почувствовала некую полноценность, прежде ей незнакомую? Я хотела позвонить маме, хотела расспросить ее о моем свидетельстве о рождении, о роддоме, о моих первых вдохах, как вдруг еще одна правда свалилась на меня.
Мама не была
Выйдя из библиотеки, я пребывала в тумане иррационального спокойствия, но он постепенно рассеивался. Я не злилась на маму с папой. На душе оставалась только грусть. Горечь утраты. Будто земля под ногами медленно проваливалась. И я даже не пыталась сопротивляться. Я просто поддалась падению.
– Дорогуша! – позвала библиотекарь, выбежав из здания с книгой в руках. – Вас зовут Миранда?
Меня зовут Миранда? Назвали ли меня действительно в честь «Бури», любимой пьесы Эвелин – моей мамы? А если я не Миранда, то кем я могу быть?
Библиотекарь протянула мне «Мост в Терабитию».
– Это из нашего книжного клуба, – объяснила она. – Кэтрин Патерсон написала эту книгу, чтобы помочь своему сыну справиться с бессмысленной гибелью его лучшей подруги. Бедную девочку убило молнией.
– Я не хочу. – Я попыталась вернуть ей роман.
Библиотекарь покачала головой, отказываясь забирать книгу.
– Больше года я хранила ее для вас. Единственным условием финансирования книжного клуба являлось обещание, что я передам вам этот роман. – Она постучала по обложке. – Это важный урок для всех нас, урок о том, как переживать горе.
Как только она исчезла за дверями библиотеки, я выбросила книгу в мусорку. Какие бы загадки там ни дожидались разоблачения, куда бы Билли ни хотел меня привести, мне не хотелось продолжать квест.
Жара так и не спала к вечеру. Я ждала, когда мир вернется в прежнюю плоскость, когда прояснятся косые взгляды Конрадов – наших соседей и старых друзей нашей семьи, станут понятными доселе таинственные комментарии моих родителей и вечное чувство того, что я нахожусь не на своем месте. Но ничего не изменилось.
Я все еще была собой. Той, кем я была всегда.
Я решила уйти подальше от воды и направилась в сторону бульвара Биг-Бэр. С озера доносилось жужжание гидроциклов и веселая болтовня людей. Я же пыталась представить, какой бы была моя жизнь, если бы не случилось отравление угарным газом, если бы я выросла в семье Эвелин и Билли, если бы мы проводили здесь каждое лето вместе. Билли бы учил меня ловить рыбу. Эвелин бы заплетала мне косички, чтобы непослушные пряди не лезли мне в глаза на ветру. А «Книги Просперо»? Может, я бы прибегала туда после школы и делала уроки. Эвелин, возможно, помогала бы мне в свободное от покупателей время.
Я достала из заднего кармана телефон и нашла фотографию мамы и Эвелин из их выпускного альбома. Мама высунула язык и смешно скосила глаза. Эвелин зажмурилась, сдержанно улыбаясь. Такие молодые. Дурашливые. Они были лучшими подругами. Я присмотрелась к чертам Эвелин: вздернутый носик, идеальной формы брови, прямые волосы, обрамляющие лицо. Я прищурилась, а затем ошеломленно застыла: что с четким, что с размытым изображением мы с Эвелин совершенно не походили друг на друга. Зато, когда я посмотрела на маму, я поняла, что у меня был такой же разрез глаз и те же тонкие губы. Вот только у Билли тоже были тонкие губы и глубоко посаженные глаза.
Я всегда считала себя похожей на маму.
Но на самом деле у меня и с Билли было много общего.
Я свернула на бульвар Биг-Бэр, прошла мимо спортивных магазинов и здания полиции округа. Я не хотела быть дочерью Билли, не хотела быть дочерью
Я вошла в какой-то бар. Внутри стоял запах несвежего пива. Люди слишком громко разговаривали. Тогда я вернулась на улицу и побрела дальше по бульвару. В соседнем квартале мне бросилось в глаза тихое кафе с кружевными занавесками на окнах.
Зайдя внутрь, я села за столик в дальнем углу.
Мне не хотелось есть. Или хотелось? Теперь я не знала ничего, даже потребностей собственного организма. Когда официантка, назвав меня «куколкой», подошла принять заказ, я попросила кофе, но потом задумалась: а любила ли я кофе или же мне так казалось?
