Книжный магазинчик прошлого полностью

Женщина вернулась с керамической кружкой и порцией сливок.

– Куколка? – позвала официантка, и я подняла глаза. – Ты должна верить правде.

– Что? – растерялась я.

– Говорю, тебе принести что-нибудь поесть? – Она выделила каждое слово, будто сомневалась, говорим ли мы на одном языке. – Ты не голодная?

– Нет, спасибо.

Она указала на прилавок.

– Если что-то понадобится, я буду там.

Кофе оказался водянистым и уже остывшим. Я пила его маленькими глоточками, смакуя каждый момент. Пока что я оставалась просто посетителем кафе, а не дочкой или племянницей, пока что я оставалась совершенно чужим человеком.

Я посмотрела на официантку. Когда наши взгляды пересеклись, она отвернулась. Я обрадовалась, что она не приставала с вопросами. Если бы она спросила, все ли у меня в порядке, я бы не сумела сдержать слез.

«Ты должна верить правде».

А мне ведь действительно показалось, что официантка сказала именно это, хотя она просто спросила, не хочу ли я есть.

«Ты должна верить правде».

А знала ли я эту правду? Я догадывалась, подозревала, но истина все так же оставалась неизвестной. Моей истории не хватало жизни и души, деталей, которые объяснили бы, как так получилось, что меня воспитали мои дядя и тетя, как они решили – не только мама с папой, но и Билли, – что я должна считать себя другим человеком.

Бросив на столик деньги, я выбежала из кафе и ринулась обратно: мимо лыжных магазинов, полиции, баров, через парковку у библиотеки к той мусорке у главного входа.

Мне не сбежать от загадок Билли. Мне не сбежать от истины.

Роман открылся почти на последних страницах. У корешка притаилась закладка. Я увидела выделенный абзац, а еще изображение мальчика с бездыханным телом девочки на руках. Я прочитала выделенные предложения.

«Он бежал, спотыкался, но продолжал бежать, боясь остановиться, веря в то, что только этот бег удерживает Лесли от смерти. Все зависело от него. Надо бежать дальше».

«Бессмысленная гибель», как сказала библиотекарь. Притча о бессмысленной гибели. Я не читала «Мост в Терабитию». Билли никогда не давал мне эту книгу. Мама тоже.

Картонная закладка не выделялась ничем необычным. Слова «Книги Просперо» были написаны таким витиеватым почерком, что их едва ли можно было разобрать. Мне потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть улику в этом замысловатом шрифте. Внизу закладки я заметила имя художника: Ли Уильямс. Я не помнила фамилию Ли, но помнила самого Ли, его попытки успокоить меня, когда, придя в магазин, я не нашла там Билли. Ли, такой дружелюбный, но такой напыщенный, будто он понятия не имел, как общаться с детьми. Возможно, он просто не знал, как общаться со мной.

Я направилась домой к родителям. Я не включила ни радио, ни кондиционер, и поэтому в душном салоне машины разносилось только брюзжание выдохшегося двигателя. Я старалась придерживаться установленного лимита скорости, так как не могла понять, то ли я хочу приехать туда побыстрее, то ли, наоборот, хочу оттянуть этот момент. Я не знала, что скажу маме, когда мы увидимся: обниму ли я ее или предпочту никогда больше с ней не разговаривать? Мое внимание сосредоточилось на дороге, я старалась сохранять спокойствие и держаться одной скорости на протяжении длинного и ровного пути.

Зазвонил телефон, и появившееся на экране имя Джея напугало меня, словно привидение. Я размышляла, стоит мне брать трубку или нет, пока звонок не перешел на автоответчик. Джей не оставил сообщений. Я не перезвонила. Мне было не до Джея. Мне было не до Филадельфии. Мне было даже не до «Книг Просперо». Я думала только о маме. Маме, которая не являлась моей мамой, а была моей тетей.

У меня ведь никогда не было тети. Я даже не знаю, как тети должны себя вести. Приезжать два раза в год по праздникам? Заменять мне маму или, может, друга?

Когда я приехала, мама нарезала персики на кухне, напевая песню Дженис Джоплин. В ее исполнении песня звучала мягче и нежнее, чем в оригинале.

В этом и заключалась мамина суперспособность: вокруг нее всегда царили только красота и спокойствие, даже в строчках, написанных в знак протеста или под тяжестью разбитого сердца. Я нарочито громко бросила сумку на стол.

Мама подпрыгнула.

– Дорогой, я не слышала, как ты вошел.

Нож застыл в ее руке в паре сантиметров над персиком. Сок потек с разделочной доски на пол. Мама в немом оцепенении смотрела меня, не разжимая пальцев.

– Мам. – Мой голос задрожал.

Мама бросила нож и побежала ко мне. Я не сопротивлялась ее объятиям, зарываясь в ее кудрявые волосы, что были точь-в-точь как мои кудрявые волосы, сжимая ее тонкую фигуру, так похожую на мою, и понимая, что все мое существо – ее точная копия. Я крепко стиснула ее, чувствуя себя вновь маленькой, чувствуя себя ребенком. Ее ребенком.