– А я в Алмате родился, вырос и умру здесь, – сказал Степаныч. – Ну-ка, помоги мне сесть поудобней… Да, вот так, хорошо. Видишь вон то дерево? Да, вот это, с верхушкой сломанной. Это яблоня. У нас во дворе она последняя. А раньше много их росло. Алмата – это ведь сад. Здесь и был сад. Ни домов, ни людей, только деревья. Яблоки были, цветы. А знаешь, как в саду пахнет? Нет, не яблоками, не цветами, нет… В саду пахнет землей. Только не песком и не пылью, а сочной, жирной землей. Жизнью пахнет. Потому что в земле этой ползут дождевые черви, деревья корнями переплетаются, трава к солнцу тянется, а по траве кузнечики скачут, эх-х-х… щас, да, и бабочки с цветка на цветок перелетают, понимаешь? То соловей на ветке поет, заливается, то скворец, а порой, глядишь, фазаны бегут под кустами. Не веришь? А я своими глазами все видел. И город наш в этом саду вырос, как яблоко, – чистый, солнечный, румяный. Весь город в ручьях, в арыках. Течет вода с гор – и леденющая! Руки кусает! А такая прозрачная, что пить можно. Только зубы ломит. Мы и пили с мальчишками. Эх, черт, болит все-таки… Да, и весь город такой был: дом, вокруг него яблони, шелковник, груши… а рядом всегда арык. Выходишь на улицу, яблоко с дерева сорвешь, воды из арыка зачерпнешь, и не надо больше тебе ничего. И самое главное, что люди это все чувствовали, понимаешь? Чувствовали этот свет города, его сияние. Не мог человек выйти на улицу и не улыбнуться. Ну как тут не улыбнуться, когда ручьи журчат, деревья цветут, солнце светит, а на горизонте синие-синие горы. А когда человек улыбается, ему хочется сделать что-то хорошее. То ли песню сочинить, то ли книгу написать, то ли фильм снять. И писали, снимали, сочиняли! Что говоришь?
– Говорю, что все меняется, – сказал Данияр.
– Конечно, меняется, – кивнул Степаныч. – И Алмата менялась. Столько лет менялась! И землетрясения случались, и революции, да чего только не было. Вот только что бы ни происходило, мы всегда знали, что выйдешь на улицу, а там солнце, небо, горы, деревья и арыки. И этого было достаточно, чтобы со всеми невзгодами справиться. А что сейчас? Я каждый день с утра гулять хожу, а солнце вот только сегодня увидел, впервые за несколько месяцев. Летом еще ничего, а зимой совсем ничего не видно. Туман какой-то, сквозь дымку что-то светит сверху, а что – и не разберешь. А арыки? Почему вода по ним не бежит? Только мусор валяется и крысы шныряют. Во двор к себе захожу, а тут вместо деревьев – пни. И не улыбаюсь я, а только хмурюсь все сильнее. И все вокруг ходят такие же: злые, озабоченные, опечаленные. И это выносить уже невозможно. Со всем справится человек, с любой трудностью, лишь бы настроение у него было хорошее. Можно забрать у человека деньги, время, силы – но радость у него нельзя забирать. А без солнца, без неба, без деревьев – откуда радость? Вот ты чем занимаешься?
– Я… предприниматель, – ответил Данияр.
– Предприниматели, – прокряхтел Степаныч, – ну так что же вы, предприниматели? Предпринимайте уже что-нибудь. А то всем нам кирдык придет. О, гляди, вон они наконец. Иди скажи им, что я здесь.
Но санитары уже заметили их и доставали из кареты носилки.
Снег таял стремительно. Все крыши стали похожи на гигантские оскаленные пасти, и время от времени сверху срывались голубые глыбы льда и с грохотом обрушивались на асфальт, разлетаясь на мелкие искры. Гена, прихрамывая, вошел в знакомый подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил.
– Геннадий, здравствуйте, да проходите, проходите уже… – Ольга Юрьевна открыла дверь и тут же убежала на кухню, где что-то у нее шкварчало и шипело.
Геннадий разулся, снял куртку и по привычке пощелкал выключателем. Свет зажигался исправно.
– А вы почему в очках? – спросила Ольга Юрьевна, возвращаясь и вытирая руки полотенцем. – О господи, что с вами? Можно?..
Она протянула руку и стянула с Гены темные очки. Все вокруг глаз было у него опухшим, сине-желтым.
– Господи… – сказала Ольга Юрьевна и заплакала. – Господи…
– Да ну что вы, – растерялся Геннадий, не зная, куда деть руки. – Это заживет, это нормально… От сломанного носа всегда такие синяки, это не страшно.
– А тут? – сквозь слезы спросила Ольга Юрьевна, показывая на рассеченное, сшитое нитками ухо Гены.
– Вы извините, что я в таком виде, – попросил Геннадий. – Так получилось… Долгая история. А… а где Эльза?
– Ой, Эльза, да… Вы же не знаете… – Ольга Юрьевна вздохнула, утирая слезы. – Еще позавчера, как только вы все доделали, Геннадий, она принялась мне такие концерты закатывать, просто ужас. Всю ночь кричала, громко, во весь голос, словно у нее болит что-то. В конце концов я не выдержала и вызвала ветеринара.
Гена понял, что надвигается что-то ужасное, и глаза его стали пустые-пустые.
