Абай проснулся рано утром от солнечных лучей, заглянувших в комнату. Он поднялся с постели, плотнее задернул шторы, щурясь от нестерпимого света. Снова прилег, но уснуть уже не вышло. За окном все капало и хлюпало. Ужасно болела голова. Особенно ныло то место, где шея переходит в затылок. Абаю казалось, что там сидит невидимый паук, сидит и жалит, и от этой точки в сторону ушей расползается яд. Медленно расползается. Позвонки трещат от напряжения. Яд проникает даже в самые узкие щели, взрывает на своем пути препятствия, роет внутри головы норы. Паук вцепился крепко, Абай чувствовал кожей, как тот шевелит жвалами, переступает от нетерпения и все глубже, глубже впивается. Абай пытался стряхнуть его, шлепал по шее, растирал затылок, массировал пальцами позвонки, но нащупать паука не мог, только иногда при нажатии на какую-то особо чувствительную точку его всего сотрясали конвульсии, и от этого почему-то становилось легче. Абай принялся ловить эти точки, запоминал, давил увереннее, его подбрасывало и выгибало, словно бежала по позвоночнику, как по длинному шлангу, вода – бежала и выплескивалась в мозг. Еще раз. И еще. Голова импульсивно запрокидывалась назад, будто пыталась зажать паука между затылком и шеей, зажать и раздавить. Жмет на точку. Импульс. Разряд. Его корчит. Голова звенит все сильнее. Уже и трогать ее страшно, так натянута оболочка, вот-вот лопнет. Абай сполз с кровати и упал на колени, скорчившись, лицом в пол.
«Ниц» – пришло ему в голову. Какое странное слово. И ниц ли это?
Абай удивился, как точно совпадает плоскость пола с линией его лба, переходящего в нос, – от переносицы до самого кончика. То ли сидит, то ли лежит. Сложился весь. Безвольный, обессиленный, недвижимый. И только болит и тянет под затылком. Болит так, словно паук, сидящий там, и не паук вовсе, а клешня, прищепка кукольника. Он прицепил его к уходящей вверх нити и теперь тянет за нее, тянет, пытаясь поднять. Но что-то мешало Абаю встать, и он чувствовал, что прищепка вот-вот соскользнет, сорвется, выскочит вместе с клоком материи и ваты, вместе с куском его тела. Перед его глазами, словно от ужаса, все шире открывались поры линолеума. И вдруг что-то тихо щелкнуло. Да, этот звук был почти не слышен. Крэк. Голова начала наполняться песком, тяжелым мокрым песком, теперь ее вообще было не оторвать от пола. «Пусть лежит», – успел подумать Абай и встал.
Степаныч не пошел на привычную утреннюю прогулку. Решил устроить себе выходной. К тому же Тоня уехала. А еще и рука разболелась под гипсом.
В окна светило редкое для алматинской зимы солнце. Степаныч подумал, что рука болит из-за смены погоды. Он полдня ходил по квартире, не находя себе места, пытался смотреть телевизор, но не мог вникнуть в слова, звучащие с экрана.
Раздался телефонный звонок. Степанычу редко звонили. Он подбежал к телефону, недоверчиво, двумя пальцами взял трубку, приложил к уху, но ничего не услышал. Только за окном барабанила по крышам капель.
– Хватит баловаться! – крикнул Степаныч и положил трубку на место.
Настроение было паршивое. Степаныч чувствовал, что должен что-то сделать, что-то важное, неотложное. Но что? Наконец он не выдержал и начал одеваться.
– Пойду схожу, – бормотал Степаныч, – погляжу, как оно там. Пройдусь, посмотрю…
Он хорошо, на два замка, запер дверь и принялся медленно спускаться по лестнице. Дошел до первого этажа и свернул в коридорчик, где стояли почтовые ящики. В ящике лежала какая-то ерунда: листовки, рекламные проспекты, старые счета. Над его головой громыхнула дверь, и по лестнице застучали торопливые шаги. Степаныч развернулся посмотреть, кто это, и увидел, как мимо промчался силуэт с пузатыми пакетами в руках, промчался и выскочил из подъезда.
Степаныча охватили подозрения, и он кинулся следом. Выбежал на улицу, прищурился от света, глянул вниз и увидел под ногами мешки, полные мусора.
– Эй, стой! А ну, стой! Ты где? – закричал Степаныч, оглядываясь, и заметил человека, суетившегося у машины.
– Эй! Иди сюда! – Степаныч побежал к нему, пытаясь разглядеть лицо. – Это… ты? Колька, что ли? Ты не охренел ли, а? Гаденыш, хипстер, бляха-муха. А ну, стоять!
Колька запрыгнул в длинный белый «мерс», но не успел закрыться, а Степаныч уже догнал его. Дернул дверь на себя, выволок Кольку за шкирку наружу и потащил к подъезду.
– А ну, мусор свой убирай! Развел тут свинарник!
Колька попытался вырваться. Степаныч толкнул его вперед, и Коля неловко упал, распластавшись на вышарканном бетоне и угодив коленом прямо в пакет с мусором. Пакет лопнул, и из него вывалились какие-то окурки, огрызки…
Коля всхлипнул. Шарф слетел, и из пальто торчала его тощая белая шея. Да и весь Коля был какой-то тощий, нескладный, несчастный. Степаныч вдруг остыл и наклонился к нему.
– Ладно, Колька, ты чего, а? Ладно, извини. Достало меня просто, живем как в хлеву, как свиньи… Ушибся, поди? Давай помогу.
Колька оттолкнул протянутую руку старика и вскочил на ноги.
– Пожалеешь, сука, – прошипел он и пошел прихрамывая к своему автомобилю.
