Степаныч оторопел и, не зная, что ответить, смотрел, как Колька сел в машину, завел ее и медленно тронулся. На крыльцо, прошелестев крыльями, приземлился толстый голубь и стал клевать рассыпавшиеся из пакета хлебные крошки, но Степаныч топнул ногой и отогнал его, а потом нагнулся и принялся собирать мусор. Проезжая мимо подъезда, Колька остановился и достал из бардачка черный травматический пистолет. Степаныч, тяжело дыша, собирал рассыпанные по земле окурки. Колька опустил окно, прицелился и выстрелил.
От звука выстрела у себя в машине проснулся Данияр. Он накануне ночью никак не мог уснуть, ворочался до самого утра, и только когда вышло солнце, успокоился, согрелся и провалился в сон. Данияр увидел, как промчался мимо белый «мерс», но не понял, что случилось. Он выбрался из машины, прошелся по двору и уже собирался было пойти перекусить, как увидел Степаныча. Тот сидел у подъезда, привалившись к стене, и тяжело дышал.
– Виктор Степаныч, вы чего там? – подошел ближе Данияр. – Вам плохо, да? Вызвать скорую?
– Вызови, Даниярчик, – хрипло сказал Степаныч. – Подстрелили меня.
– Как подстрелили?! Кто?!
– Да неважно, Данияр, все нормально. Просто ушиб сильный. Может быть, ребра сломал, не знаю. Давай, родной, звони в скорую.
– Блин, у меня батарейка села! – воскликнул Данияр, пытаясь набрать номер на мобильном. – У вас с собой телефона нет?
Степаныч покачал головой.
– Ладно, вы посидите, а я сейчас! – решил Данияр. – Я мигом!
Он залетел на свой третий этаж и постучался. Его ключ остался в машине. Щелкнул замок, и дверь чуть приоткрылась. Данияр распахнул ее и схватил Алию в объятья.
– Родная моя, хорошая, – зашептал он, целуя ее волосы, – прости меня, ну прости же меня, глупого. Я идиот. Просто самовлюбленный ленивый кретин. Завтра же поеду и куплю эту чертову посудомойку. И пылесос куплю. Все, что нужно, куплю, только не обижайся. Прости, что тебя одну оставил. Прости, что забываю тебе сказать, как сильно я тебя люблю. Никто мне не нужен, кроме тебя. Я ужасно скучал. Что бы я ни делал, о чем бы ни говорил, все время о тебе думал. Я тебя очень люблю. Прости меня, ладно?
Алия молча слушала, опустив голову, а потом вздохнула и прижалась к груди Данияра крепче. Он понял, что все, мир, и замолчал. Так они стояли с минуту, дыша в унисон, а потом Данияр вскрикнул:
– Мне же позвонить надо! Где телефон? Там Степаныч умирает!
– Виктор Степаныч, я скорую вызвал, сейчас уже приедут! – закричал Данияр, выбегая из подъезда. – Вы как вообще? Я бы вас сам отвез, но такой снег, пробки, и ведь не пропустит никто. А скорую все же еще пропускают…
– Ох, да я ничего, ничего, – закряхтел Степаныч. – Холодно только…
– А вы сюда садитесь! – Данияр сорвал с себя куртку и начал подсовывать ее под Степаныча.
– Спасибо, сынок, – Степаныч облокотился на куртку, приподнялся, чтобы подсунуть ее под себя, и тяжело закашлялся.
– Эх, не везет мне, – усмехнулся он. – Только рука заживать стала… А тут…
– Чего же они так долго!
– Да ты не торопись, я крепкий, – усмехнулся Степаныч. – Подождем. Да не боись, не умираю я. Я ж врач, ситуацию вижу. Поживем еще немного. А пацан-то шустрый. Где он пистолет-то взял? Ему ж, поди, и двадцати еще не стукнуло. Ребенок. У тебя ведь детей нет? У меня тоже нет. Но у тебя еще будут, а у меня уже все. Старый я. Старикан. Эх-х…
С крыши сорвался и с грохотом упал на землю целый пласт смерзшегося снега. Испуганные воробьи выпорхнули из-под кустов и возмущенно зачирикали.
– Хорошо в Алмате весной, – прокряхтел Степаныч. – Главное, чтобы снег растаял, а дальше все пойдет стремительно. Не успеешь из шубы в пальто перелезть, а уже деревья зацветут. У нас ведь весна длится неделю, а потом сразу лето наступает. Данияр, ты алмаатинец? Местный?
– Не, – сказал Данияр, – из Караганды я. Там родился. Пять классов окончил. А потом родители сюда переехали.
– И как тебе Алмата? – спросил Степаныч.
– Тогда нравилась, – улыбнулся Данияр. – Да мне тогда везде хорошо было.
