– Да, да, тётя Ева! – дружно загалдели ребята. Магда улыбнулась и стала вглядываться в лица своих детей так, как будто смотрелась в зеркало, где находила своё отражение, и на время душевное спокойствие возвратилось к ней.
– Сейчас ваша мама по очереди отведёт каждого из вас в ванную фюрера! – улыбнулась Ева.
От этих слов усики Адольфа спрятали в себе слабую улыбку.
– Таким славным детям надо быть чистыми ангелочками, и после купания вы обязательно пойдёте играть в свои игры.
Мюллер расстался со своей любовницей ранним утром. От употребления вина, что она принесла с собой, у него ужасно болела голова, его глаза покраснели, но будучи мужчиной, он знал, что прошедшая ночь для него будет незабываемой, как приём чашки кофе в рабочие будни. От жизни Мюллер брал всё, что она давала, – и любовь и ненависть. И всё, что он придумывал и соображал, относилось к этим двум категориям. По житейской теории Мюллера выходило, что в нашей жизни редкие мгновения любви буквально исчезают на глазах, а ненависть довольно долго может осесть в человеческом сердце. Он берёг свое сердце, ибо понимал, что если нет здоровья, то скоро не станет и самого человека. С присущими бауэру манерами он любил эту женщину, любил так, как может любить мужчина, но за глаза ненавидел её за слабость и глупость в рассуждениях больше, чем сам мог предвидеть. Ближе к полуночи она пришла к нему сама, он её не звал. И хотя у него были жена и двое детей, ночь ему пришлось посвятить ей. И вот она прошла, время двигалось к утру, на задымленных от пожаров улицах Берлина шли бои, но любовников эта война за окном оставила равнодушными. Им пора было прощаться. Но прежде чем выпроводить её за дверь, Мюллер подарил ей капсулу, где содержался цианистый калий:
– Для тебя, дорогая, эта капсула послужит надежной гарантией от лап русских! – произнес Мюллер. – За меня не волнуйся! У меня при себе есть точно такая.
– Благодарю, Генрих! – ласково проворковала Анна. – О таком подарке мечтает любая немка, что осталась в этом обречённом городе, но, пожалуй, так тому и быть. Я последую твоему совету, который ты мне дал. Я только не поняла одно, Генрих! Не хочешь ли ты сказать, что русские и есть лучшие, а наши парни не защитят от насилия своих женщин?
– Да, они лучшие! – изрёк Мюллер, сурово поджав губы. – Я знаю, дорогая, сильные стороны большевизма лучше, чем наши тупоголовые бараны из вермахта! У Гитлера было достаточно причин надеяться, что они отстоят Берлин, но судьба, как видно, отвернулась от Германии. Так что, дорогая Анна, прибереги свою благодарность до того времени, как после всех этих событий окажешься целой и невредимой. Солдаты Сталина! Бравые и храбрые ребята! Но от насилия над тобой по праву победителей их не остановишь.
Но увидев, что Анна обиделась, он смягчился и произнёс:
– За время работы в гестапо, милочка, я многое повидал, но самое главное, что редко забывается, я познакомился с тобой. И не сожалею об этом. Теперь, как все мы наблюдаем, всё кончено, дорогая. Вся наша жизнь пошла вверх дном! В эти лихие времена быть охотником куда лучше, чем добычей. Да-да, Анна! Это, дорогая, наступил конец без права обжалования. Подобно снегу, фашизм тает на глазах, и сейчас спасается всякий, кто это себе может позволить. Дорогая! Ты никогда не задумывалась над тем, что сделают русские с человеком моего ранга, если я попаду к ним в плен? Слава богу, мне хватило ума сжечь все удостоверения личности и другие бумаги.
– Ты у меня умненький! В обиду себя не дашь! – голубкой прильнув к его груди, польстила Анна. – Выкрутишься из этой передряги! Я же тебя знаю, ты и не на такое решишься! А вот я, прости меня за мой язык, не уверена, что при появлении русских солдат смогу совладать с собой и не подвергнуться насилию. Лучше приму внутрь твой подарок, чем буду обесчещена.
– Учти, дорогая! – сказал Мюллер. – Я не так прост, как могу показаться. Синильная кислота, что заключена в моей ампуле, парализует мозг, и этим косвенно задерживает дыхание. Живым им я не дамся! До момента пленения ты сможешь не один раз расстаться с жизнью и не рассказать русским обо мне.
– Я разве похожа на склочницу, Генрих!? – в обиде Анна скривила губы. – Твои подозрения меня оскорбляют. Я могу рассказать о ком угодно и кому угодно, но только этим человеком будет другой, а не ты. Так что оставь свои сомнения и верь, что русские не доберутся до гестапо. Ну, всё, Генрих! Я пошла! А то я непозволительно долго задержалась у тебя. Прощай!
Поцеловав Мюллера в щёку, от чего того передёрнуло, эта ветреница простучала каблучками туфель по ковру его кабинета и удалилась.
