– Вы свободны, Стрелитц! – распорядился Мюллер. – Я так полагаю, Зигфрид будет не против, если он составит нам дружеское общение.
Стрелитц покинул прогулочную площадку, всем своим видом показывая, что в нём ещё осталась военная косточка, и улыбчивый Мюллер, покровительственно взяв за руку Клауса, своим вопросом поспешил развеять угрюмую сосредоточенность на его лице:
– Как настроение, Клаус?
– Удивительное, герр Мюллер! – ответил Клаус. – Почувствовать себя «фюрером» в рейхе дано не каждому. Я очень рад, что у меня всё вышло хорошо. Вот и сегодня. Вы правильно сделали, что разрешили мне подышать свежим воздухом, от него надоедливые мысли о бунте развеиваются как бы сами собой.
– Вот и славно, Клаус! – не дожидаясь, пока Клаус снова откроет рот, сказал Мюллер. – Вчера перед вами стояла сложная задача, я было засомневался, что вы справитесь с ней, но своей игрой вы блестяще опровергли мой скепсис. Вчера вы превзошли самого себя, Клаус. Браво! Обитатели бункера признали вас фюрером, даже генерал, и тот был вынужден поддаться на вашу актёрскую уловку, а он, скажу вам по секрету, человек бывалый, таких людей, как Вейдлинг, сложно обвести вокруг пальца. Вот видите, Клаус! Стоит сильно захотеть, и всё у вас получается, даже чуточку больше. Будь мирные времена, вам бы стоило попытать своё счастье на сцене, но эта война нашла вам другое применение. Вы – талант, Клаус! Фюрер доволен вами. Вы произвели на него нужное мне впечатление. Сыграть самого фюрера! С убийственной прямотой скопировать самого Адольфа Гитлера? Да, еврею Чаплину до вас далеко, на своей памяти я и не припоминаю человека, кто мог бы стать вашим достойным соперником. Вы уникальны, и в этом для нас вся ваша ценность! Если дело так пойдёт и дальше, то скорая свобода вам будет обеспечена. Во всяком случае, дорогой Клаус, так учит меня опыт. Жизнь – это безумие, Клаус, где бал справляют ложь, несправедливость, а оглупевший от невзгод человек всё силится найти в ней намёк на правду, а она всегда странна, более странна, чем вымысел. Правда не нуждается в правдоподобии, но без него нет вымысла. То, во что все верят, и есть правда, но у каждого она своя, это то, что каждый из немцев обязан рассказать гестапо.
Клаус, остановившись, глубоко задумался, обуреваемый противоречивыми мыслями, а потом произнёс:
– Это ужасно, герр Мюллер, но мудро!
Зигфрид было криво улыбнулся такой фразе, но промолчал, ожидая, что же на это скажет шеф.
– Это ужасно, но мудро! – повторил Мюллер. – Я должен отдать тебе справедливость, Клаус, но в тебе, оказывается, живёт творческая натура, даже меня это твоё изречение заставляет задуматься над жизнью, искать выход из пропастей на пути к спасению, в которых мы оказались. Ты постарайся записывать то, что приходит к тебе в голову. Люблю, когда люди так мыслят, хотя в основной своей массе они не думают, а живут, как животные. Ну, что же! Я сказал всё, что считал нужным тебе сказать. Мне пора идти. Мне, господа, ни к чему сидеть сложа руки. Развивай свои идеи Зигфриду, он парень любознательный, и на всё про всё я отвожу вам только полчаса! Прощай, Клаус, до завтра! Хайль Гитлер!
С этими словами Мюллер оставил Клауса и направился к выходу.
– Остановите машину! – приказал Риббентроп. Шофёр выполнил приказ, и рейхсминистр поспешил покинуть салон.
– Так вот ты какой, апрель! Судный месяц для Германии! Вдалеке Берлин был подёрнут дымкой пожарищ, город опустел, в воздухе ощущался запах боёв, в арену которых превратилась столица, всё катилось в пропасть, и с горечью для себя наблюдая такую картину, он понял, что Сталин не будет вести с немцами переговоры до тех пор, пока у власти находятся нацисты. Все надежды рейхсминистра рухнули тогда, когда вчера от Гитлера он услышал слова, равносильные приговору всему рейху: «Мы погибнем в битве с большевизмом, но никогда не будем договариваться с ним!»
Вдыхая в легкие гарь пожарищ, Риббентроп с ужасом для себя осознал, что скоро жернова истории перемелют его в угоду победителям, и, немного испугав стоявшего неподалёку шофёра, громко сказал:
– Я хочу связаться с фюрером!
– Связь очень плохая, герр рейхсминистр! – посетовал было подоспевший к нему адъютант, но под суровым взглядом шефа переменился в лице и испуганным голосом произнёс:
– Я попытаюсь её наладить, правда, шансы на успех более чем скромные.
– Приступайте!
Проявляя нетерпение и нагнетая вокруг себя нервозность, Риббентроп то и дело торопил адъютанта, временами он бросал тревожный взгляд вдаль, и вдруг в нём шевельнулось мрачное предчувствие того, что он стал ненужен фюреру, что на предстоящую судьбу Германии этого «противоядия от большевизма» он не в силах будет повлиять.
– Связь с бункером налажена, герр рейхсминистр!
– Слава богу, какой ты молодец! – потерявший было надежду Риббентроп обрадовался словам адъютанта. Помехи в радиоэфире были устранены. И, соединившись со связистом Мишем, рейхсминистр потребовал от него позвать Гитлера. К удивлению Риббентропа, тот быстро выполнил эту просьбу, и в наушниках возник голос Гитлера:
– Да, Риббентроп!
