Гитлер был вынужден прокладывать себе путь, перешагивая через их вытянутые ноги, чтобы взять доклад и в более спокойной обстановке прочитать его. Геббельс тоже постарался не мешать спящим, но сделать это из-за покалеченной ноги ему было совсем не просто. Наблюдавшая за его забавными движениями, Ева не смогла удержаться от улыбки, но предпочла остаться на месте.
– Мой фюрер! – как только он уселся на стул, заговорил Больдт. – Противник продолжает свой путь к центру Берлина. Не ошибусь, если скажу вам, что некоторые части русских заняли несколько корпусов рейхсканцелярии.
Опираясь на подлокотник кресла и повернувшись к офицеру, Гитлер спросил:
– Как, по-вашему, из орудий какого калибра они стреляют? Могут эти снаряды пробить перекрытия до самого нижнего уровня? Ведь вы были на фронте, воевали и должны, собственно говоря, знать.
– Русские используют осадные пушки самого крупного калибра! – ответил Больдт. – И вы, мой фюрер, можете быть спокойны, их мощности недостаточно, чтобы разрушить нижний уровень бункера.
Гитлер был удовлетворён таким ответом, дав возможность Больдту завершить доклад.
– А что Венк? – напоследок спросил Гитлер.
– От него нет никаких вестей, мой фюрер! Другие подразделения не смогли прорваться через кольцо окружения и спасти город.
– Спасибо за доклад, вы можете быть свободны! – сказал Гитлер, подумав: «48 часов, а потом – конец. Здесь будут русские. Развязка приближается!»
– Протрезвели, дружище?! – мрачно поинтересовался Мюллер, кидая взор на Фегеляйна, доставленного к нему на допрос. Фегеляйна привели прикованным наручником к руке надзирателя и освободили лишь у двери кабинета. Конвоир, насильно посадив арестанта на стул напротив окна и отдав честь шефу гестапо, поспешил оставить кабинет. – Весьма печально, Фегеляйн, когда человек, занимающий ваше положение, попадает в гестапо. Особенно в такой незабываемый день, когда мне стукнуло сорок пять лет. Но я давно лишен маленьких радостей, что иногда могут себе позволить простые люди. Какого чёрта, Герман, ты впутался в эту историю? Как такое могло случиться?
Голос Мюллера звучал ровно и невозмутимо. Тем не менее в глазах Фегеляйна потемнело от страха.
– Жалко! Мне всех жалко! – вздохнул Мюллер, начиная допрашивать Фегеляйна. За окнами гестапо глухие удары авиабомб мешались с хлёсткими разрывами артиллерийских снарядов. Русские начали полномасштабный штурм комплекса гестапо. Бывавший в таких боевых условиях пленник знал, о чём ведёт речь Мюллер, но сделал вид, что не догадывается. – Моё доброе сердце разрывается от любви к тебе, но пожелание фюрера – для меня закон. Мне кажется, пройдёт целая вечность, прежде чем я начну успокаиваться, отложив на задворки своей памяти заведённое на тебя в этих стенах агентурно-розыскное дело. И сделай так, Герман, чтобы я проникся к тебе жалостью. Ты должен понимать, что при сложившихся неблагоприятных для тебя обстоятельствах я не могу, как это было раньше, говорить тебе «ты». Теперь я – следователь, а ты – обвиняемый. Неравноправные позиции для участников данного допроса. У тебя есть что добавить к моим словам?
– Нет, группенфюрер! – ответил Фегеляйн. – Я благодарю вас за то, что меня не били.
– А могли бы это сделать, Герман, могли! – как аксиому, произнёс Мюллер. – Я не позволил, чтобы они перед началом допроса своими натренированными на заключённых кулаками разукрасили до неузнаваемости твою генеральскую физиономию. Бить тебя в гестапо не станут, да и такая мера устрашения ни к чему. Выбивать из тебя показания – пустая трата времени. Мы и так выяснили всё, что нам было нужно. Без твоего, замечу, желания сотрудничать со следствием. Согласен? Тогда давайте приступим к допросу по всем правилам, господин Фегеляйн, и обойдёмся без протокола. Рассматриваемое дело доброго слова не стоит. Всё ясно, как в Библии. Там даже автор умудрился создать растения и травы раньше воды. Бог, получается, тоже ошибается! Скажу откровенно, Герман! Я попытался протащить вас через лазейку собственных сомнений, но она оказалась слишком узка, чтобы отыскать оправдание твоим проступкам. С вами получается прямо-таки детективная история! Я впервые обратил на неё внимание, когда в гестапо от фюрера поступила тревожная информация. Фюрер проявил беспокойство по поводу постоянной утечки информации из стен бункера. Явных улик чьей-то измены не было, но что интересно, Герман, так это то, что никто и не подумал, что косвенным виновником были вы. Хотя проверку на благонадёжность прошли многие. Какие только версии не рождались в огромном аппарате РСХА! Всего не перечесть. И фюрер изобрёл маленькую, но безотказную хитрость. Он специально придержал список лиц для очередного присвоения воинских званий. Не послал он его ни в ОКВ, ни в ОКХ. Однако парадокс, не правда ли, что через 48 часов список этот был опубликован британским радио?
– Какое отношение это имеет ко мне? – пытаясь выглядеть в глазах Мюллера лучше, чем на самом деле, спросил Фегеляйн.
