Кодекс чести партизана полностью

Какое устройство соблазнит сих удрученных рабством воинов, дышащих свободно только на поле брани? Кто дерзнет оковать дисциплиной сии кипящие толпы в порыве их своеволия? Аль-Коран, воспрещающий подражания христианам, булат, пустыни и быстрые кони суть союзники их против нововводителей!

Верх совершенства военной силы государства должен бы заключаться в совокупном обладании европейской армией и войсками азиатских народов, дабы первой сражаться в полном смысле слова, а последними отнимать у неприятеля способы к пропитанию и к бою. Но как преклонить дикую необузданность азиатцев к правильному содействию регулярной армии? Одной России, объемлющей треть Европы и знатную часть Азии, предоставлено обладать устроеннейшей армией в свете и с тем вместе владычествовать и над народами одинаковых свойств на войне с азиатцами и подобно европейским войскам покорными начальникам. Я говорю о казаках.

Вековые вторжения племен восточных в недра России через Украину, берегами Днепра, Дона и Урала образовали в южной части отечества нашего народы, принявшие нравы, обычаи и образ действия на войне от племен, с ними враждовавших. Вся часть земли от южных берегов Днепра до берегов Урала, разных родов казаками обитаемая, есть живое доказательство справедливости моего изложения. Правда, что по мере покорения, отлива и рассеяния сопредельных им хищных народов, они уступили всадникам оных в пылкости натисков и в личной ловкости; но, сохраняя еще в достаточной силе и пылкость, и ловкость наездников, чтобы быть пугалищем всей европейской легкой конницы, они превзошли азиатскую в том, что к качествам оной присоединяются чинопослушание, и по воле просвещенных начальников действуют на слабейшие части неприятельской армии, или на те, коих поражение более соответствует цели общего предназначения. Вот истинное войско наездников – наездников не по одежде, не по названию, но по преданию, по воинственным обычаям сородичей, и по неутомимому охранению своей личной свободы и собственности от хищных народов, с ними граничащих.

Но обладая войском, исключительно нам принадлежащим, воинской ли проницательности русских оставлять его без внимания, потому только что легкие войска других европейских государств, составляемые из одного брака пехоты, артиллерии и тяжелой конницы, не имеют и не могут иметь важности, равной с сими тремя коренными частями военной силы? Какой из военачальников наших при первой европейской войне не поднимет легкую конницу свою на черту означенных трех первостепенных частей и через то не усилит себя лишним против других армий орудием?

Польза сего подвига будет тем действительнее, что превосходство России над прочими государствами относительно оборонительного ее положения (я не говорю о наступательной войне; рассуждения о сем роде действия, будучи сопряжены с политическими рассуждениями, не касаются до моего сочинения) ограничивается не одним соединением чрезвычайных легких войск с чрезвычайной армией; оно умножается от необъятной ее местной обширности. Погрузившийся в бездну оной неприятель принужденным находится и удаляться от средоточия средств и пособий своих, и, дабы не увеличивать еще больше расстояния, подчинять все движения свои прямолинейному пути, исходящему от означенного средоточия. Та же местная обширность представляется в другом виде армии и легким войскам нашим: действуя в самых недрах широкого и глубокого основания своего, они обладают полной волей двигаться по оному во все стороны. Посредством искусных или отважных изворотов они всегда могут сохранять свободное сообщение с частью земли, удобнейшей для военных действий, и к тому же еще не опасаться быть ни изгнанными за пределы государства, ни притесненными ко дну или к боковым рубежам оного.

Однако ж надобно и то сказать: не всякому государству удобно допускать военные действия в собственные пределы. Область, подъявшая бремя вторжения, требует не только великого местного простора, но и глубины, соразмерной с шириной поперечника оной. Иначе вторжение обратится в пользу наступательной армии и в гибель оборонительной. Пример сему у нас в памяти. В 1806 году прусская армия, претерпев поражение у границы своей, лишилась сообщения с недром государства, была приперта к морю и положила оружие, потому что глубина Пруссии в отношении к неприятелю, действующему от юга, несравненно короче протяжения ее поперечника.

Сие неудобство не существует в коренной России, и я твердо уверен, что, хотя бы неприятель овладел в продолжение войны или Нижним, или Орлом, или Тверью и тогда бы независимость России осталась непоколебимой: ибо или Арзамас, или Дмитров, или Старица заменили бы Тарутино и французская армия потерпела бы не меньшие бедствия, как те, кои потерпела она от занятия нами сего превосходного стратегического пункта.