– А теперь – осторожно поднимитесь, леди, и отойдите. Мне нужно осмотреть мистера Маноле.
Моё тело наполняла странная звенящая легкость. Я встала и отступила в сторону. Доктор Брэдфорд занялся Лайзо. Глаза у меня закрылись сами собою… в ушах зазвенело…
– Как там мистер Маноле? В него стреляли дважды… – выдавила я из себя.
– Дело плохо, – донёсся, словно сквозь ватную прослойку, голос Брэдфорда. – Он потерял много крови, а пуля вдобавок застряла в кости.
– Он будет жить? – спросила я едва слышно.
– Пока неизвестно. Я сейчас попробую остановить кровь и оказать всю возможную помощь. Потом перенесём его наверх. Как бы не началось заражение… Господа, выведите леди на воздух, – добавил Брэдфорд громче. – И кто там нёс мой чемоданчик с инструментами? Да, да, вы, юноша. Идите сюда, будете мне ассистировать. Леди Виржиния, вы не собираетесь терять сознание?
– Нет, благодарю, в мои планы на ближайшие час или два это не входит.
– Прекрасно. Но всё-таки… Вот вы, молодой человек с глупым лицом. Да, да, вы. Помогите леди подняться по ступеням и проследите, чтобы она в целости и сохранности добралась до сада, будьте галантным юношей…
Веки мои были плотно сомкнуты, и под ними плясали огни. А потом рядом раздалось робкое и басовитое:
– Кхм-кхм, леди?..
И я словно очнулась, возвращаясь в этот мир, где заливался криком Энтони, кто-то ругался, кто-то визжал, что-то грохотало…
– Да, – проговорила я рассеянно. – Пожалуй, мне не помешает выйти на воздух.
Рыжеусый великан – Джек Перкинс, кажется, было его имя, – почтительно придерживая меня за локоть, помог выбраться из подвала и, держа высоко над головою фонарь, повёл по тёмным коридорам. Я не спотыкалась, спину держала прямо, но всё равно чувствовала себя натянутой струной – ещё немного, и что-то внутри, звеня, оборвётся. Болело правое плечо и кисти рук – отдача от выстрела, как и предупреждал Эллис. Пожалуй, спустить курок три раза подряд я не смогла бы… Хорошо, что для Дугласа Шилдса хватило одного выстрела.
«Эллис… Что он делает сейчас? И что с Энтони? И… с Эвани?»
Вот теперь голова закружилась по-настоящему, и я прикусила губу.
Не время думать об этом. Сейчас я ничем не помогу Эвани. Остаётся надеяться на врачей… На доктора Брэдфорда, на доктора Максвелла…
– Леди, вы, это… Не стойте, я ж вас не утяну.
Я опомнилась и вновь зашагала вперед, стараясь не поскользнуться на паркете. А потом анфилады комнат и коридоров внезапно закончились, скрипнули входные двери – и в глаза мои заглянуло небо. Бездонное, звездное, прозрачное, как чёрно-синее стекло. Даже луна вылиняла до бледно-молочного цвета. Где-то в стороне багровели догорающие развалины гаража. Воздух был холодным и дымным; он царапал горло и глаза, словно ледяная крошка.
Высокое дубовое крыльцо манило нагревшимися за день ступенями. Амазонка моя была безнадежно испорчена, и поэтому я села, не задумываясь. Руки, привыкшие к тяжести револьвера, казались слишком пустыми, язык просил горечи… Впервые, пожалуй, мне стало понятно пристрастие леди Милдред к трубке и вишневому табаку.
Сначала я просто прижалась щекою к тёплому, шершавому дереву перил; потом позволила себе расслабленно прикрыть глаза, когда открыла их вновь, то, оказывается, уже сидела, привалившись к резным столбикам. Всё тело болело от неудобной позы, но пошевелиться не было сил.
Я вновь закрыла глаза и вдохнула дымный воздух полной грудью. Он словно теплел с каждым вздохом. Вскоре в нём появились издавна знакомые вишнёвые нотки, мягкие, родные, уютные. Ночной ветер, обдувавший спину, обернулся ласковой рукой… Под щекой было что-то пахнущее розой и ладаном – шёлк бесконечно пышных юбок, шелестящих, старомодных.
Ресницы мои дрогнули.
Крыльцо, разумеется, никуда не делось. Только ступени стали шире, отодвинулись подальше друг от друга и перила. Я дремала, свернувшись клубком на теплом дереве, подтянув ноги к груди, и голова моя лежала на коленях у леди Милдред. Бабушка курила трубку, покачивая ею иногда в сильных пальцах, и смотрела в беззвёздное ночное небо, а свободной рукою гладила меня по спине.
Горько.
– Что теперь делать? – глухо спросила я, глотая подступающие рыдания. – Что?
– Жить дальше, – ответила леди Милдред без единого мгновения колебаний. – Есть то, милая Гинни, с чем спорить бесполезно. Например, судьба. Или смерть. Можно только принять их с достоинством… Впрочем, что я говорю. Эти истины тысячу раз прописаны в старых книгах, но почему-то сердце остается глухим к словам и слышит лишь то, что нашёптывает опыт. Некоторые вещи нужно пережить, чтобы осознать их.
Горло у меня свело.
– Я понимаю. Понимаю. Но что мне делать
Бабушка обернулась ко мне и улыбнулась одними губами; глаза её были пусты и черны, как у Энтони, кричавшего на алтаре.
– Спать, милая моя Гинни. Я буду рядом – всегда. Пускай даже не смогу дать тебе ничего, кроме лёгких снов.
И я спала.
И снилось мне прозрачное небо и белые, как снег, лепестки цветов…
–Виржиния, проснитесь, пожалуйста. Мы возвращаемся в особняк.
