– Расставание, одиночество, выбор долга в ущерб чувствам и сердцу, – пожала плечами она. Я поёжилась. Интересно, знал ли отец о значении картины? Или покупка оказалась своеобразным пророчеством? – Цветы у ног островитянки, раковина на шнурке у неё на шее, одновременно солнце и луна в небе… Впрочем, не буду утомлять вас подробностями, – опомнилась мисс Дюмон и тут же, противореча себе, добавила: – Существует ещё одна ниточка-связь между всеми «Островитянками». Но это больше легенда, чем действительно толкование символов… У каждой островитянки есть татуировка на левой ноге. Говорят, что если хитрым образом совместить все рисунки, то откроется тайная надпись или карта. Но это, думаю, всего лишь розыгрыш – слух, пущенный самим Нингеном. Я читала его переписку с дочерью, ни о каких картах, зашифрованных на картинах, и речи не шло. Хотя последние письма, отправленные незадолго до смерти, были посвящены именно «Островитянкам».
– Вы читали личную переписку Нингена? – поинтересовалась я.
– Да, ведь его дочь Эстер Бонне – моя троюродная сестра. Она живет в Марсовии… – начала было мисс Дюмон и осеклась. Я опустила взгляд, скрывая удивление. Вот так поворот! Однако мне следовало догадаться раньше о марсовийском происхождении мисс Дюмон. Хотя бы по фамилии. – Но неважно. Этих писем сейчас у меня уже нет, а мы с Эстер теперь находимся в слишком скверных отношениях, чтобы просить её вновь переслать письма в Аксонию.
Бонне, Бонне… знакомая фамилия. Кажется, так звали первую покровительницу Эрвина Калле, только он говорил о Николь, а не о Эстер. Неужто родственницы? Тогда нашему художнику воистину повезло!
Впрочем, речь не о нём.
– Жаль, – светски откликнулась я и улыбнулась: – Было бы весьма познавательно прочитать, что же именно писал великий художник о той картине, что висит у меня в особняке. К слову, мисс Дюмон, – произнесла я в порыве вдохновения. – А что писал Нинген об «Островитянке у каноэ»? О картине, которая была украдена?
– Что писал? – мисс Дюмон растерялась. – Право же, это было давно, сейчас уже и не вспомню. Кажется, эта картину он написал последней. Кажется, она символизировала завершение. Завершение всего, возврат к началу. Да, да, не кажется – точно!
– Очень интересно, – чуть-чуть надавила я. – Знаете, вы разбудили во мне любопытство. Мисс Дюмон, а есть ли какие-нибудь труды по искусству, посвященные «Островитянкам» Нингена? Или хотя бы газетные публикации?
– Конечно, есть, но сразу так я вам не назову. Возможно, позже. Если вы всё ещё будете заинтересованы, – тут же пообещала она.
– Может, вы дадите мне адрес этой Эстер Бонне? – предложила я с улыбкой. – Не откажется же она ответить на маленькую просьбу скромной аксонской леди?
– Эстер Бонне не знает никаких языков, кроме марсо, – с сожалением покачала головою мисс Дюмон. – И крайне, крайне подозрительно относится к незнакомым людям. В отличие от своих многочисленных племянниц, воистину светских львиц, на живет затворницей и во всём ищет подвох. Собственно, поэтому мы с ней сейчас и прекратили всякую переписку. Я устала слушать упреки в том, как плох мой марсо, и в том, что я использую её, бедняжку Эстер, в своих целях… Леди Виржиния, мне тяжело говорить об Эстер. Можем мы оставить эту тему? – попросила вдруг Дюмон дрогнувшим голосом.
– Конечно. Простите меня, – искренне принесла я извинения и заверила мисс Дюмон в том, что больше не вернусь к неудобной теме.
Вместо этого мы всё же обсудили реставрацию моей «Островитянки» и условились о встрече в самом ближайшем будущем – для определения условий договора, если я пожелаю заключить его с мисс Дюмон.
После её отъезда день пошёл своим чередом. Нужно было сперва повидаться с мистером Спенсером и обговорить некоторые текущие вопросы, затем отправиться в кофейню, а вечером непременно заняться деловой перепиской. В «Старое гнездо» меня отвёз Лайзо – какие пешие прогулки в такую-то сырую погоду! Бродить по улицам в дождь – не лучшее занятие. А вот размышлять о насущных проблемах, сидя в тепле и рассматривая сбегающие по стеклу ручейки – самое то.
Видимо, взгляд у меня был совсем не от мира сего, потому что Лайзо вскоре осторожно поинтересовался, о чём «таком тяжком» я задумалась.
– О мисс Дюмон, – ответила я совершенно честно. Рыжая леди из головы у меня не выходила, хотя минуло уже часа три с момента нашего расставания. Три очень, очень насыщенных делами часа. – Она так увлечена искусством… Но что-то в ней не то.
– Лгунья она, эта мисс Дюмон, – спокойно ответил Лайзо. – Вы уж простите, леди, но я подсмотрел за вами немного, чтоб не вышло чего нехорошего. Одним глазом буквально глянул.
– Неужели? – с весьма прозрачным намёком переспросила я. Но Лайзо продолжил без малейших признаков раскаяния – как человек, уверенный в том, что поступил правильно:
