Мы замолчали. У меня возникло неприятное чувство, что Роджер… нет, не лжёт, но скрывает нечто важное. Слишком много обмолвок: «В краже?», «Пусть будет так». И сомнительно, чтоб «гусь», пусть и глуповатый или жестокий, мог бы отправить юношу пятнадцати лет на виселицу за кражу материнского медальона. А ведь Эллис совершенно точно говорил, что спас Роджеру жизнь, и тот сам это сейчас подтвердил! Приговорить к повешенью могли разве что за убийство… Сомневаюсь даже, что тот «дружок», которого впустила кухарка, получил больше чем несколько лет каторги. Наверняка он давным-давно вернулся в Бромли и, если не ступил снова на путь злодейства и порока, живёт себе преспокойно где-нибудь в Смоки Халоу, стращая пьяными выходками ребятню.
Внезапно меня настигла пугающая мысль.
– Скажите, мистер Шелли, – осторожно начала я, механически проводя пальцами вдоль стебля розы. Перчатка намокла, и на плотном шёлке появились некрасивые пятна. – Вора отыскали и арестовали?
– Нет, – ответил Роджер слишком быстро, но, кажется, не солгал.
– Но ведь медальон вернули?
– Да.
Пожалуй, я слишком долго была знакома с Эллисом, слишком много выслушала историй о преступлениях, слишком часто помогала в расследованиях. Версия у меня появилась сразу же, и пренеприятнейшая.
– Мистер Шелли, не сочтите за грубость, но, возможно, тот «гусь» предположил… Безосновательно, разумеется, – уточнила я на всякий случай. – Не предположил ли он, что некто убил вора здесь, в вашем доме?
Роджер посмотрел на меня искоса; глаза его казались сейчас необыкновенно ясными, почти прозрачными.
– Предположил, – согласился он легко. – Но Эллис разбил его теории в пух и прах. Не нашлось ни единого доказательства, зато медальон затем обнаружился у скупщика краденого. В Управлении сочли, что этого достаточно – мертвец не мог бы ничего продать, – нервно улыбнулся Роджер.
– О, действительно, оспорить трудно, – заметила я, приметив про себя ещё одну несуразицу.
Эллис рассказывал, что именно в двадцать лет он стал опекать Лайзо. И не исключено, что молодой детектив знал уже семейство Маноле, когда случилась кража у Шелли. Но вот помогли бы гипси, у которых лживость и недоверчивость в крови, отыскать медальон? И тем более – передать в руки «гусей» своего знакомого из Смоки Халоу, ведь за скупку краденого тоже полагалось весьма суровое наказание…
Впрочем, Зельда вполне способна таким образом отомстить кому-нибудь, так что ни одну версию отбрасывать не стоит. А с другой стороны… Что, если я сейчас выдумываю лишнего? Познания в сыске у меня крайне скудные, особенно что касается теневой стороны Бромли. Но откуда тогда неприятный привкус лжи, который пропитал и розы, и воздух, и сам дом?
– Мы были очень благодарны, – продолжил тем временем Роджер. – И отец настаивал на том, чтобы оказывать Эллису покровительство. Приглашал его настойчиво, позволил мне подарить ему свои перчатки и каррик виконта Клиффорда, который тот позабыл у нас однажды… Я уже воображал, что стану другом Эллиса и буду вместе с ним ловить преступников. Но после одного случая он перестал к нам приходить и сделал исключение лишь через шесть лет, когда умер отец.
И вновь затянулась пауза. В стеклянную крышу розария застучал дождь – тяжёлые, крупные капли, похожие на растаявший снег. Паола замерла у куста дикой горной розы, пока ещё не расцветшей. Но среди колючих лоз виднелись уже блеклые, маленькие бутоны.
Когда они распустятся, здешний воздух будет пахнуть свободой.
– Случая? – повторила я негромко, когда молчание затянулось. И Роджер точно очнулся:
– Да. Точнее, разговора. Эллис пришёл к моему отцу и задал ему четыре вопроса. Я подслушивал у замочной скважины, и потому прекрасно их слышал. Жаль, что отец отвечал слишком тихо…. Догадываюсь, однако, что он говорил. Интересно, догадаетесь ли вы? – Роджер беззвучно рассмеялся, глядя на меня. В смятении я обхватила пальцами розовый бутон, словно могла за него удержаться, когда мир станет раскачиваться. – Первый вопрос был: «Знала ваша супруга человека, который украл медальон?». Второй: «Сколько точно лет не выходила Миранда Клиффорд из дома?». Третий: «Когда родился Роджер?»
Голова у меня кружилась всё сильнее. Кажется, я механически сжала руку, и резкая боль отрезвила; перчатка стала горячей и мокрой. Роджер встревоженно нахмурился.
– Продолжайте, – попросила я твёрдо, отпуская наконец розу и поворачиваясь к нему.
– Четвёртый вопрос был: «В медальоне детские волосы?», – произнёс Роджер с запинкой, и внезапно зрачки у него расширились. – Леди Виржиния, – пролепетал он слабым, как у девицы, голосом. – Что у вас с рукой?
Я в недоумении уставилась на собственную ладонь. Она слегка пульсировала; на перчатке расплывалось красное пятно. Роджер глядел на него, не отрываясь, и дышал поверхностно и часто.
– Укололась о шип. Не стоит беспокойства, мистер Шелли, с недавних пор подобные мелочи меня не пугают. Я даже перестала носить с собой нюхательные соли, – шутливо добавила я.
У Роджера закатились глаза, и он рухнул как подкошенный.
Паола возникла у меня за плечом, словно мудрый призрак:
