Кофейные истории полностью

Движение отнимает столько сил, что невозможно глядеть по сторонам. Но всё же я замечаю кое-что: корсет с разорванной шнуровкой на пожелтевшей лужайке, висельную петлю на ветке старой ивы, пустую колыбель под кустом шиповника… Они жаждут рассказать свою историю, но ещё не время.

Беседка действительно не пустует: леди в изысканном трауре курит трубку, разглядывая письмо. Она шагает вбок, становится вполоборота, и я вздрагиваю: вместо лица у неё сгусток тьмы.

К этому привыкнуть нельзя.

– Леди Милдред! Я… я так скучала.

Она улыбается, не оглядываясь на меня.

– В том, чтобы скучать о ком-то, есть особое удовольствие, милая Гинни. Не все люди должны возвращаться; не все тайны должны быть раскрыты.

Под ногами у меня что-то шуршит. Я опускаю взгляд: у босых ступней в сухих розовых лепестках ползают пустые змеиные шкуры. Яда у них нет…

Но если есть шкура – значит, была где-то и змея?

– Не понимаю… Это предупреждение?

– Это всего лишь опыт. – Она без улыбки бросает письмо наземь, и оно тут же исчезает – под ворохом розовых лепестков и змеиных шкур. – Некоторым тайнам лучше позволить умереть.

Поднимается ветер – и вздымает тучи пыли. За грязным облаком почти не видно сада; но сквозь шелест и вой начинает постепенно пробиваться странный размеренный звук.

…Он мне хорошо знаком – так падает земля на крышку гроба.

Очнулась я в глубоком кресле. Вокруг царил полумрак, из которого книжные шкафы выглядывали робко, точно запуганные приютские дети… Впрочем, глупость несусветная: уж скорее, мальчики и девочки из приюта имени святого Кира Эйвонского могли кого угодно запугать.

Я слабо рассмеялась; звук этот слишком напоминал стон, и вселил страх в меня саму.

– В последнее время, леди Виржиния, остроумие вам не изменяет, – послышался усталый голос Паолы. – Но, с прискорбием признаюсь, не все ваши шутки мне нравятся.

– Скажу откровенно, мне тоже, – ответила я и попыталась привстать. Голова всё ещё кружилась, но совсем немного. – Давно я здесь?

– Около получаса, – откликнулась Паола, помогая мне встать. Её смуглое романское лицо выглядело бледным – неужели волновалась из-за моего глупого обморока? – Недолгий срок, но многое изменилось, – и она вдруг приложила палец к губам, делая знак помолчать, а затем указала на дверь.

Я прислушалась.

Где-то в глубине дома бранились двое. Мужские голоса, и причём хорошо знакомые. Один, разумеется, принадлежал Роджеру, а другой… неужели Эллису?!

– Ни слова не разобрать, – досадливо прошептала я и тут же устыдилась: подслушивать чужой разговор – занятие, недостойное леди. – Не то чтобы это меня беспокоило, разумеется…

– А меня беспокоит, – безмятежно ответила Паола, слегка сдвинув брови. – Когда два непредсказуемых джентльмена столь страстно бранятся, лучше знать причину, дабы случайно не попасть под горячую руку.

– Ах, ну разве что так, – невозмутимо согласилась я и шагнула к двери. Уже прикоснувшись к ручке, остановилась и обернулась: – Скажите, Паола, у меня достаточно бледный вид?

Взгляд у неё стал придирчивый, подозрительный, как у старика-ювелира, который заполучил особенно редкий драгоценный камень – увы, от ненадёжного поставщика.

– За леди Смерть вас примут вряд ли, а вот за призрак аскетичной монахини, что девяносто лет питалась одними кореньями и света солнечного не видела, вы сойдёте, без сомнений.

Удовлетворившись этим весьма суровым вердиктом, я кивнула:

– Что ж, тогда можно надеяться, что Эллис не станет усердствовать с нотациями, – и храбро толкнула дверь.

Звуки голосов стали громче.