– Да, разумеется – ведь моей невесте должно подходить то же, что и мне! Иначе какой в этом смысл? И лишь теперь я понимаю, что всё началось с кольца, – вздохнул он вдруг, мрачнея. – Понимаете, у Джудит, то есть у покойной мисс Миллз, был один грех. В остальном она – как подарок Небес, то есть была как подарок, конечно… Трудолюбивая, честная, добрая, умелая, никаких родственников в Бромли. И, что самое главное, Джудит обожала мою мать – всю целиком, с привычками и чудачествами, несмотря на болезнь. Звала ласково даже… даже когда становилось трудно. – Роджер сглотнул и на мгновение отвёл взгляд, но почти сразу сумел взять себя в руки. – А мама это чувствовала – и слушалась её. Беда в том, что Джудит не могла удержаться от воровства. У нас часто пропадали мелкие вещи – сегодня платок с монограммой, через неделю – карандаш или недоделанная мамина вышивка, через месяц – вилка. Если исчезало что-то по-настоящему ценное, например, моя печать, я начинал громко жаловаться на пропажу кому-нибудь в присутствии Джудит, и вскоре вещь отыскивалась в неожиданном месте. Печать, скажем, обнаружилась на дне супницы, – разразился Роджер хриплым, похожим на кашель смехом. – Думаю, в любом другом доме Джудит пришлось бы нелегко, но мама вовсе ничего не замечала, а я не сердился. Вот другое дело, когда управляющий пытается укрыть часть дохода от мастерской и положить себе в карман, а такое случается чаще, чем мне хотелось бы. Вы не представляете, леди Виржиния, сколько соблазнов для вороватого человека в швейной мастерской!
– Довольно, мы уже поняли, – мягко прервал рассказ Эллис и обернулся ко мне: – Вам, учитывая ваши собственные непростые отношения с прислугой, думаю, не надо лишний раз объяснять, почему мисс Миллз так долго проработала в этом доме. И продолжала б дальше, если бы не трагическая случайность. Вы наверняка уже догадались, какая.
Пальцы у меня сами собою сжались на трости; раненую ладонь прострелило болью. Запах сырой земли из разбитого горшка стал вдруг необычайно резким, а февральские лиловатые сумерки за окном обожгли взгляд холодом. Давний сон – тот, с которого всё это началось – предстал перед внутренним взором, застилая действительность.
Похоже, пришла пора исполнить обещание, данное во сне.
– Полагаю, мисс Миллз была очарована обручальным кольцом и взяла его ненадолго, – заговорила я с усилием, точно слова приходилось проталкивать через толщу воды. Собственно, так и было – образно говоря. Мне приходилось преодолевать саму себя. – И перед тем, как вернуть, показала его не тому человеку. И напоследок примерила его – и не смогла снять. А затем попыталась решить дело мыльной водой, но кто-то не вовремя застал её…
В горле у меня пересохло, и пришлось замолчать.
– Здесь никто не осудит вас за ум, Виржиния, – понимающе заметил Эллис в сторону. И, право, я была ему благодарна – и за заботу, и за глупые теории, потому что – видят Небеса! – теперь страшило меня отнюдь не осуждение, а то, что я должна была сказать.
А промолчать… Промолчать или отговориться глупостями стало невозможно, потому что сон об умирающей служанке всё ещё довлел надо мною, а она сама точно стояла за правым плечом и просила избавить от мучающей её тайны. И теперь, когда я поняла, что произошло, непроизнесённые слова жгли гортань.
– Её заметила мисс Грунинг, – сдалась я в конце концов. И, вспомнив рассказ Лайзо о призраке, продолжила: – Скорее всего, на кухне. Заметила и… и отрубила палец, не знаю, как. Святые Небеса, это чудовищно… Может быть, она предложила помочь с кольцом – и поддалась ярости, может, захотела наказать мисс Миллз. Думаю, лучше спросить у неё. Кольцо мисс Грунинг потом спрятала, а палец… Если всё происходило на кухне, то несложно было забросить злосчастный палец в печь. А пол притереть шалью миссис Шелли – оттуда и пятна крови. Не знаю только, почему мисс Грунинг находилась на кухне…
Находись я в так называемом подобающем обществе, и репутация моя после этих ужасных предположений была бы разрушена до основания. А сейчас пошатнулось разве что хорошее отношение Роджера ко мне – и неудивительно, я бы сама не простила таких отвратительных обвинений против моей прислуги. И только Эллис развеселился – впрочем, ему всегда приходился по вкусу хаос, когда рушились одновременно судьбы малознакомых людей и глупые правила поведения.
