— Мам, я тоже так хочу — к Богу, — шептал Санька, засыпая.
Сугробы, сугробы. Метель из окна похожа на пуховой белый платок, что покрывает голову и плечи высокой пожилой прихожанки, стоящей в первом ряду чудесного, светящегося янтарным светом храма. Мороз и метель, у нас такое бывает редко. Я стою у самой печки, немного боясь на нее упасть из-за тесноты, радуюсь каждому слову канона, мысленно подпеваю клиросу, с которого в этот вечер доносится запах кофе (как только появились первые кофейные нотки в воздухе — открылись дьяконские двери и послышался громкий шепот молодого настоятеля: «Да вы что — совсем?! И вообще кофе плохо на голос влияет!»). И — оказывается, вслух — произношу «ну, вот!», когда служба все-таки заканчивается.
В сенях совсем тесно, не протолкнуться.
В сенях есть угол, куда приносят иконы и брошюрки «для раздачи бесплатно». Обычно пополняется он очень печальным образом. Когда умирает в семье верующий человек, который до последнего дня ходил в храм и молился за внуков-правнуков, те самые внуки-правнуки собирают в мешок его книги, иконы, святынечки и благословения из паломнических поездок — и приносят в нашу церковь. «Мы, — говорят, — было выбросить хотели, но соседи сказали, что это нам энергетику попортит и удачу отнимет, надо в храм отнести. Возьмете?»
Пара тетенек стояли в тот день ближе всего к углу. «Это кто — Матерь Божия? А чего же она без покрова? Нехорошо!»
— Матерь Божия есть Дева и Богоотроковица, могла бы быть и без покрова, а так говорить про Ее изображение — может оказаться и нехорошо! — в тон им заявила я, пытаясь увидеть, о чем они.
Женщины расступились, и я — увидела. Прекрасный образ, чистота и кротость, нежность и любовь Божественной Девы к Своему Младенцу и к каждому из нас. В бледном лике — скорбь и смирение, в нем же — вера и упование. Почему без покрова? Может, нас укутала им, может, обвязывает им наши греховные раны?
— Ты знаешь этот образ? — спросили подошедшие друзья.
— Так вы тоже знаете, — засмеялась я, указав на надпись у ликов: «Взыскание Погибших».
Образ Божией Матери «Взыскание Погибших» был одной из главных святынь нашего края. В мире известно несколько образов с таким названием, каждый имеет свою уникальную историю. Наш местный образ некогда был родовой святыней дворян Кадышевых: явлен он был в шестидесятых годах 17 века, когда показался из вод Волги смертельно раненому воеводе Кадышеву — и воевода исцелился. А слава о нем пошла двумя веками позже: наследница воеводы устроила в селе Раковка Самарской области монастырь, а икона стала главной святыней новой обители. Вскоре о чудесных исцелениях у этого образа заговорили по всему государству. Образ радостно принимали в других городах и краях, в том числе в Петербурге, и традиция вывозить чудотворную икону прервалась только с революцией. В 1953 году икона была перенесена в Покровский кафедральный собор Самары, где и находится до сих пор. И каждый, кто хоть раз бывал в тихом полумраке Покровского собора, обязательно подходил к образу Всепречистой, молился, вглядываясь в потемневший от времени лик, поднимался по мраморным ступеням, касался холодного стекла, закрывающего образ.
Через некоторое время после моей встречи с маленьким образом, доставшимся мне от какого-то неизвестного теперь молитвенника, я подошла к духовному отцу. Он говорил подошедшим о молитве, о домашнем правиле. «Есть время — почитай и акафист, но если нет — не вздумай унывать», — говорил он в тот момент.
— Батюшка, а какой акафист-то читать? — влезла я.
Батюшка посмотрел на меня внимательно и сказал:
— «Взысканию Погибших» Божией Матери!
Каждую осень, каждый сентябрь проходит крестный ход вокруг нашего города. И «Взыскание Погибших» — его главная святыня. Раз в год, отложив дела, бежишь на те улицы своего района, по которым должны пронести святыню, а в голове только одна строка Евангелия: «И откуду мне сие, да приидет Мати Господа моего ко мне» (Лк. 1, 43).
Царице моя Преблагая… Всем есть за что поблагодарить Пресвятую Богородицу, но я, каждый раз стоя на коленях при встрече Ее образа, благодарила прежде всего — за жизнь, свою и матери. За тот день, в который много лет назад мою мать привезли в роддом раньше назначенного срока. Оказалось, что плод небывало крупный не только для недоношенного, но и сам по себе, тем более для такой хрупкой роженицы. Разродиться она не могла, ребенок уже не дышал, о чем спокойно переговаривались над ее головой врачи, почти не дышала и замученная мать. Но это был канун Рождества Богородицы, — как раз то время, когда в оставшихся храмах области могли бы запеть первый тропарь праздника. «Еще раз выдохну — и…» — словно сказал за нее кто-то. «И умру», — продолжила она про себя и оказалась неправа. Она выдохнула — и ребенок родился, еле успели подхватить — потому что уже не ждали. Каждый раз я встречала крестный ход с этими мыслями: вот идет ко мне Матерь Бога, ради праздника Которой Господь сохранил нам жизнь.
