— Костя! — окликнул его многоюродный дядя. И тут отец Павел признал в нем того паренька-«металлиста», что заходил тогда с подружкой.
— Это Костя. И быть ему священником, — сказал отец Игнатий.
— А он знает? — попытался пошутить отец Павел.
— Нет. Ему владыка сам предложит, — строго ответил отец Игнатий.
Служба прошла тихо, благоговейно и как-то нежно. По окончании литургии дядя вдруг подозвал к себе мальчонку, что хотел быть монахом, и поцеловал его руку. Священники ахнули, мальчонка отскочил… А отец Игнатий спокойно сказал, поясняя:
— Архиереем будет.
Ох, дядя, дядя… И думай что хочешь: прошли годы, и мальчишка уже не мальчишка, а иеромонах Амвросий. Что-то дальше будет?
Костя действительно стал священником. Владыка приметил его на службе, поговорил… А вскоре после пения «Аксиос» отправил его создавать приход в каком-то поселке. Еще и с условием жить на приходе. Жилья батюшке Косте не дали, мыкается по съемным углам с женой и малышами. Отец Павел даже как-то, встретив его в очереди к владыке в епархиальном управлении, пробовал его убеждать:
— Ты что — так дальше и будешь жену с детьми мытарить? Иди к архиерею, переводись! У главы поселения требуй жилье, в конце концов! Семью в город отправляй, не дури, ты же их будущего лишаешь! Ты для чего в городе вырос и высшее образование получил — чтобы твои дети в спившейся деревне в неотапливаемом сарае вместо школы учились? Детям нужно образование!
— Я верю, что Господь лучше знает, где нам быть. Как я пойду против Него?
— Да не Господь так хочет, а лень твоя! Работать надо! Вот чем ты занимаешься, когда служб нет? Дома сидишь?
Пока Костя с наивной обстоятельностью докладывал про сельчан, что идут к нему поговорить о Боге, про строительство храма («и этому строить досталось…»), про воскресную школу, поездки в районную больницу и общение с местными подростками, отец Павел молчал. Но когда Костя заявил, что священник «обручен приходу», отец Павел обозвал его «чудом в перьях» и отошел. Впрочем, несколько раз звал его потом к себе послужить, Костя радостно приезжал. Отец Павел обычно что-то жертвовал ему для церкви.
«Все-таки он и есть чудо в перьях, — думал теперь, бессонной ночью, отец Павел. — И я чудо в перьях, что когда-то рассуждал так, как он. Вот ведь чувствуется школа многоюродного дяди. Тот тоже всю жизнь: куда благословили — туда и едет, там и живет, то и делает. И этот „металлист“ вчерашний от него научился: простите и благословите, других слов не знает. А мои-то тетки на приходе придумали: он, говорят, приезжает к отцу Павлу за подарками и потому что хочет сбежать из деревни в город и надеется, что его сюда позовут! Еще раз услышу…»
Наутро отец Павел пораньше приехал в храм. Матушка выпросилась поехать с ним, торжественно пообещав «сразу оттуда — к врачу». Литургии назначено не было. В храме были две уборщицы, да какая-то женщина зашла свечи поставить. Отец Павел перекрестился при входе и прислушался к разговору.
— Опять приезжал! — докладывала тетка Валентина. — Нехорошо так про батюшку, но я точно говорю: этот отец Константин только для того и ездит, чтобы у нашего выпросить…
— Это что еще такое? — возвысил голос отец Павел. — А ну марш из храма со сплетнями! Стоят, клевещут на прекрасного священника! Стыд!
Тетки ахнули, побросали швабры и выбежали в дверь: с настоятелем лучше было не спорить. Отец Павел тяжелыми шагами вышел вслед за ними.
Матушка уже успела поставить в каморочке чайник.
— Идемте, чаю попьем! — шепнула она застывшей на месте перепуганной «захожанке».
И когда женщина, успокоившись, уже сидела за столом с розовенькой чашкой в руке, матушка говорила ей:
— Вы не подумайте. Батюшка просто сплетни ненавидит, а так он добрый. Он вообще… знаете какой? Он ведь из неверующей семьи, начал еще подростком в церковь ходить. Родители партийные были, как узнали — выгнали его из дома! Да-да, прямо на улицу выгнали. Он жил у тамошнего батюшки. Выучился, потом поступил в семинарию. Сразу решил: буду Богу служить. Еще в техникуме его спрашивают: что будешь потом делать? А он говорит: Богу служить! Так уверенно говорил! Ему плохого никто не мог ответить, даже самые безбожники только махали рукой и говорили: «Эх ты, чудо в перьях…»
— В двадцать первую, да, перевели?
