Мария Сергеевна остановилась. Пятерней провела по стриженым, крашеным в рыжий, волосам, медицинская шапочка упала на пол.
Простить себя у Марии Сергеевны никак не получалось. Никак. Она втолковывала себе, как постороннему бестолковому человеку, что девочка все равно бы все узнала, но, но! Она даже не рассмотрела девочку, она бы и не узнала ее сейчас, а вот так вот раз — и девочки больше нет… Эта ручка, щепотью ко лбу тянется…
Мария Сергеевна убежала под лестницу и там разрыдалась.
— Теть Марусь, ты чего?
Мария Сергеевна подняла голову. Над ней склонилась старшая медсестра Оля. С Олей они никогда раньше не разговаривали, и Мария Сергеевна даже не знала, как ответить. К тому же она ей в дочки годилась. Но внутри вдруг будто что-то сорвалось, как плотину снесло, и она с всхлипываниями и причитаниями выложила ей все. Она ожидала, что Оля пойдет жаловаться — Людмиле Викторовне, родным девочки, кому угодно или просто уйдет…
— Знаете что, Мария Сергеевна, я никому ничего не скажу — хорошо? Но вы меня дождитесь — хорошо? Я вам все объясню, а завтра выходной, и мы с вами кое-что сделаем — хорошо? Не плачьте.
И Оля убежала.
— Садитесь, садитесь, — подгоняла Оля Марию Сергеевну. — Вот так, пристегивайтесь…
Олин «дэу матис» показался тете Марусе просто сказочной каретой… только салатового цвета и маленькой.
— А может… не надо? — промямлила тетя Маруся.
— Так, Мария Сергеевна, вы вчера решили, а сегодня уже не надо. Мы же договорились, что сегодня я за вами заезжаю, и мы едем в церковь. Все помните? У батюшки на исповедь попроситесь. У меня когда был случай… ну, в общем, один там… ладно. Я тогда на исповедь пошла, мне соседка посоветовала. И так легко! Такая благодать!
Оля с улыбкой покачала головой, и машина тронулась.
Дорога оказалась непростая. Оля вела машину нервно, при этом везде были «пробки». Каждому водителю, неверно поведшему себя на дороге, Оля «бибикала» — болван, мол, куда лезешь… Один раз «бибика» заела и гудела долго-долго, после этого Оля не жала на сигнал, а просто громко ругалась на всех водителей разом.
— А в какую церковь мы едем? — спросила Мария Сергеевна.
— А какая попадется первой! — задорно ответила Оля.
Тут в машине что-то застучало.
— Да что же это! — всплеснула руками Оля. — Еще и напротив кладбища… Ой, смотрите, смотрите!
Из ворот кладбища выходил молодой высокий священник.
— Вот! — воскликнула Оля и лихо завернула прямо к воротам. — Идем к нему поговорим!
— Но здесь нет церкви… и молодой такой… — пролепетала тетя Маруся.
Оля не слушала ее. Она выскочила из машины. Минуты три она отчаянно жестикулировала перед батюшкой, показывая то на небо, то на иерейский крест на его груди, то на машину, где притаилась Мария Сергеевна. Потом подбежала:
— Так, теть Марусь, давай к батюшке, тут часовня есть, там поисповедуешься. А я пока в сервис.
Услышав про сервис, тетя Маруся спорить не стала. Вышла, сказала «здрасте». С легким поклоном поздоровался и батюшка. Они шли рядом, медленно, молча. «Он молодой, поэтому сам не знает, как себя сейчас вести», — решила тетя Маруся.
В часовне зазвучали слова молитв перед исповедью. Тетя Маруся исповедовалась впервые в своей жизни. «Что будет, если не мыть тело с младенчества? — объяснял батюшка. — А вы душу с младенчества не мыли…» Тетя Маруся будто физически почувствовала эту грязь. Она оглянулась, увидела икону Богоматери с Младенцем, представила себе, как некая женщина вот так держала на своих руках маленькую Машеньку, и слезы хлынули из глаз. Ей не хотелось «прощать себя», ей хотелось, чтоб ее простили и полюбили — да, простили и полюбили! — те, перед которыми она так виновата. Перед погибшей матерью — что погубила ее дочь. Перед дочерью, чье неокрепшее сердечко не вынесло разлуки. Перед… а отец-то там есть? Он, наверное, еще молодой, и остался один, и потерял самое родное и дорогое, и вовсе не хочется говорить обычное «заживет, забудется». А вот на Кресте Тот, Который, как объясняет батюшка, взял на себя все страдание мира.
— Прости! — закричала она.
«Прощаю и разрешаю», — услышала она. Батюшка учил креститься. Щепотью сложил ее пальцы, поднес к ее лбу…
Она, ослабшая, села на лавочку. Почти легла. Она задавала вопросы, батюшка отвечал, и ей казалось, что она маленькая, а рядом стоит ее отец, который любил ее, растил ее, жалел и с удвоенной нежностью относился к ней с тех пор, как умерла ее мать.
— А отец девочки меня простит? — спрашивала она молодого священника слабым голосом. Откуда ему это знать — сейчас ее это не заботило, и казалось, что он ответит на все вопросы.
— Простит, — отвечал батюшка. — Вот ведь как получается… Чтобы вы прорвались к Богу, чтобы покаялись, — ради этого понадобились жизни трех людей…
— А они сейчас у Него? — кивнула она на распятие.
Батюшка шел прочь с кладбища. Поодаль Оля вела под руку тетю Марусю.
Вот и ворота. Вдруг начался дождь. Оля взвизгнула и потащила тетю Марусю за собой к машине. А батюшка вдруг достал из кармана мобильный телефон и поднес его к уху — видно, позвонил кто-то.
