— Ну да. Марьсергевна, ты не перебивай, мне и так некогда. Так вот, она с матерью ехала к
Тетя Маруся только пожала плечами. Ее дело — шваброй махать, а таких девочек, с сотрясениями, тут пруд пруди. В том числе и без мамок. Тетя Маруся сама без матери выросла. И очень этим гордилась. Любила сказать: «Вот я без матери выросла! И ничего — выучилась, работала, не пьющая, не гулящая, сейчас вот попала под сокращение — не унываю, дорабатываю до пенсии!» После этих слов следовал монолог: «А ты?… Все тебе в жизни дано…» Кстати, на многих эти слова действовали неплохо. Старшая медсестра даже как-то сказала ей: «Мария Сергеевна, вам надо было психологом устраиваться!» А что, сейчас много книжек всяких про психологию, какая, оказывается, простая наука! Знай говори себе: я себя прощаю, я хорошая, я сильная. Как просто, и что другим психологами не работается… У тети Маруси уже пять книжек с пестреньким мягким переплетом, где про это все написано. Все выживают, все забывают, и эта девчонка тоже забудет, и будет жить, и если слабая — сопьется-сгуляется, а если, как тетя Маруся, сильная, то работать станет… «Я — сильная», — шепнула про себя тетя Маруся и бодро махнула тряпкой, задумавшись. Тряпка угодила по ногам заведующей отделением. Брызги попали на белоснежный халат Людмилы Викторовны. А Людмила Викторовна очень, очень любила не просто чистоту — стерильность…
И чего тетя Маруся вздумала еще раз пол перемывать? Ну, разбились эти пузырьки, ну, толкнул их пробегавший сантехник, ну и что, быстро протереть — и ладно. Так нет же, чего-то домой не тянуло в тот вечер. Как школьница, стыдилась происшествия с халатом заведующей. Она еще так серьезно: «Товарищ Михайленко…» Никогда ее Марьсергевна не назовет, или тетя Маруся, все товарищ да товарищ. Раньше на «господа» говорили «господа в семнадцатом году кончились». А теперь что говорить? Когда кончились товарищи?
Дзынь! — раздалось за дверью двадцать первой палаты.
Тетя Маруся открыла дверь. В полумраке палаты она увидела силуэт девочки, девочка пыталась закрыть форточку.
— А ну-ка, отойди от окна. Вывалишься или стекло разобьешь, — недобрым голосом сказала тетя Маруся.
Девочка послушно отошла. Девочка не спросила, кто к ней зашел и зачем. Она молча двинулась к тете Марусе.
— Тебе… тебе вставать нельзя. — Мария Сергеевна почему-то испугалась. Она выглянула в коридор — медсестры не было на посту. Куда ж она делась…
Девочка протянула руки к тете Марусе. Женщина остолбенела.
И девочка вдруг сказала нежным голоском, но настолько взрослым тоном, что Марию Сергеевну передернуло:
— Мама… где?
— Она… она… — забормотала тетя Маруся.
Вдруг ее одолела какая-то свербящая злость. Чего она испугалась, это просто палата, просто ребенок, сейчас медсестра придет… И неожиданно для себя она выпалила:
— Умерла твоя мама! Нет ее!
Прикусывать язык было поздно, и она скороговоркой забормотала:
— Ничего, поплачешь, сердце отойдет, вырастешь, все заживет, работать будешь, учиться будешь!
Она попятилась — и, пока пятилась, видела, как девочка каким-то неясным жестом складывает пальчики правой ручки щепотью и несет их к забинтованному лобику.
Наутро Мария Сергеевна чуть не оказалась «на бюлютне» — приболела. То ли прохватил ее свежий ветерок, никогда раньше не болела, всю жизнь прожила здоровой и тех, кто «бюлютни» часто брал, считала нытиками и симулянтами. То ли уже годы брали свое и голова болела по другим причинам. Уж очень она горевала — только из отпуска вышла, и нате, она же сильная… Нет, хоть с опозданием, да пошла!
— Двадцать первую палату мыть, — первое, что услышала.
Что ее опять мыть-то, эту палату?
Старшая медсестра пробежала мимо по коридору с красными глазами:
— Теть Марусь, тут у нас такое! Машенька Тарутина из двадцать первой. Умерла. Сердечко остановилось. Тут ее тетка приезжала — сказала, что, видать, почувствовала она, что мама не просто так не приходит. Машутка, говорит, мамин хвостик была. В семье смеялись, что родить родили, а пуповину не отрезали: все мама да мама, ни на секунду без мамы не оставалась…
Медсестра хлюпнула носом в одноразовый платочек и помчалась дальше по коридору.
