– …И пусть никогда, дети, никогда на вашу долю не выпадет война, – сквозь слёзы закончила Лиза. – Пусть вы никогда не увидите кровь своих друзей и близких. Это страшно. Растите, учитесь, стройте свои семьи… – Она зажмурилась на секунду. – Просто живите. И всегда помните: погибли они за ваше счастье. За ваши жизни. Все они герои, дети. Все до одного.
Она умолкла. Школьники тоже молчали, поражённо глядя на неё. Лиза встала, поддерживая рукой внушительный живот. Со дня на день они ожидали появления на свет сына или дочери. Промахновский заботливо взял её под локоть и повёл к выходу.
Уже в коридоре к ним подскочила девочка лет десяти с завёрнутыми в баранки тоненькими косичками и с аккуратно завязанным красным пионерским галстуком на шее. Она, с восхищением и надеждой в больших глазёнках смотря на Лизу, пропищала:
– Тётенька снайпер, а вы моего папку на фронте не видели? А то он ещё с войны не повертался. Мамка говорит, живой он.
– А как твоего папку зовут? – осведомилась Лиза.
– Женя.
– А фамилия?
– Ну как у меня, Березин.
Лиза ласково погладила девочку по светло-русым редким волосёнкам.
– Нет, не видела. Но ты верь. Он обязательно вернётся.
– Спасибо, тётенька снайпер, я верю, – широко заулыбалась девочка, показывая пустоты между зубов, и задала ещё один вопрос: – Мой папка ведь тоже герой, да? Вы сказали, что все герои.
– Конечно! – без тени сомнения ответил за Лизу Промахновский.
Девочка захлопала в ладоши и счастливо засмеялась, потом вприпрыжку побежала по коридору, а они направились к выходу из школы.
– Лиз, ты как думаешь, мальчик родится или девочка?
– Не знаю, Саш, – подумав ответила она и, с улыбкой подмигнув мужу, шутливо добавила: – Да и какая разница? Я же тебе пятерых детей обещала, а это только первый. Так что и мальчики, и девочки будут.
Он рассмеялся и одной рукой обнял её за плечи. Они вышли на школьное крыльцо и стали спускаться по широким ступеням.
– Ты мне десятерых обещала.
– Ну хорошо, – согласилась Лиза. – На это у нас с тобой уйдёт по меньшей мере десять лет, правда.
Их первое мирное лето переливалось яркими красками, звенело птичьими голосами, сверкало весёлыми зайчиками. Солнце било в глаза, озаряя зелёную листву деревьев. Их пятнистая тень лежала на асфальте школьного двора. У ворот их уже ждал предусмотрительно посланный отцом автомобиль, а впереди – целая жизнь.
Дядя Стёпа курил. Курил противную, не успевшую как следует просохнуть махорку, и это жутко раздражало Катю – едким дымом провоняли все сени. Чего она уже только не пробовала делать: и выветривала избу всю ночь, и вывешивала на стены пахучие пряные травы, и разбрасывала цветы душицы по полу. Всё без толку. Тошнотворный запах намертво въелся в старые бревенчатые стены.
Несколько раз Катя пробовала уговорить дядю Стёпу не курить. Ну, или хотя бы курить на улице, во дворе. А ещё лучше – за забором, чтоб дым уж наверняка не долетал. Попервой дядя Стёпа соглашался, добросовестно выходил из избы и даже аккуратно тушил окурки в выделенной Катей пустой консервной банке, а потом всё возвращалось на круги своя. Не действовали ни уговоры, ни увещевания, ни угрозы спалить все его запасы махорки – стоило только дяде Стёпе опрокинуть в себя рюмаху-другую, как он забывал о своём обещании и снова поджигал скрученную из обрывка газетного листа самокрутку.
– Фу, дядь Стёп! – громко возмущалась Катя. – Ну хватит уже! Всё ж провоняло!
– А ты, Катюня, не нюхай, – простодушно отвечал дядя Стёпа, затягиваясь горьким дымом. – Выйди вон, воздухом подыши.
Бабушке, которая последнее время почти не вставала с койки, дым, по всей видимости, не досаждал. Хотя, она почти всегда спала – сказывался и возраст, и одолевающие со всех сторон болезни. Болело у бабушки всё, от пяток до макушки, но жаловалась она редко, только просила каждый день заваривать ей какие-то целебные травки. Их она сама и насобирала в поле, когда ещё имелись силы ходить.
Каждое утро начиналось одинаково: Катя наскоро умывалась в медном, почерневшем от времени тазике, заплетала густые золотистые волосы в толстую косу, заливала кипятком смесь травок, а потом принималась готовить кашу на завтрак. Пока настаивался бабушкин отвар, она успевала покормить кур, привязать коз на поле, подоить и выгнать пастись корову. А потом уже принималась кормить бабушку. Ела та мало, как цыплёнок, – клюнет и всё. Порой Кате приходилось уговаривать её съесть ещё хотя бы одну ложку.