Через минуту стало ясно: бабушка и правда отошла в мир иной. Катя истерично рыдала, сжавшись в комок у печки и боясь даже поглядеть в сторону узкой койки, где лежала покойница. Дневной свет сочился в полузанавешенное окно и освещал её морщинистое лицо, которое стало похоже на восковую маску.
– Что теперь делать? – всхлипывая, причитала она. – Что делать-то, дядь Стёп?
Дядя Стёпа сидел на лавке и нервно смолил самокрутку. Катя впервые не ругалась на него за курево – сейчас ей было абсолютно всё равно.
– Что-что, – вздохнул он. – Хоронить будем, как всех, не в поле же гнить вынесем. Отмучилась старая…
Его слова вызвали у Кати новый взрыв истерики. Она заверещала, прикусив кулак, закачалась из стороны в сторону.
– Да не ори ты! – сердито прикрикнул дядя Стёпа. – Ишь, развела тут мокротень! Что, мёртвых никогда не видала, что ль?
Катя замотала головой.
– Нет.
– Нет! – передразнил её дядя. – Мамка когда твоя помёрла, что, не видала её в гробу?
– Так то в гробу! – всхлипнула Катя.
На похороны собралась вся деревня. Катя, с ног до головы закутанная в чёрное, тряслась, как осиновый лист на ветру. Она уже не боялась, но успокоиться никак не получалось. Отныне из родных у неё один только дядька и остался, сирота она теперь круглая. Из глаз катились крупные слёзы и капали на рубашку с узкой лентой кружев на отворотах и наглухо застёгнутым воротником. Люди едва слышно шептались между собой, подходили по очереди к гробу, чтобы попрощаться с покойницей. В свете солнца та почему-то выглядела по-другому, не так, как избе – словно бы просто уснула, и поэтому Катя никак не могла по-настоящему поверить в её смерть.
Кладбище на всю деревню было только одно – за полуразрушенным католическим храмом. Когда-то его построили тут чешские и немецкие переселенцы. Тогда в Александровке была их слобода. А потом они уехали, и храм понемногу пришёл в запустение: обрушилась колокольня, отсырела каменная кладка, высокие стрельчатые окна затянуло пылью и паутиной. Туда бог знает сколько лет никто не заходил, разве что любопытные да детишки. Но спустя какое-то время и для них был закрыт вход в обитель латинского бога – из-за опасности обрушения двери заковали в стальные кованые решётки, и теперь длинные нефы пустовали. Потолок подпирали высокие колонны, а под ними вили свои гнёзда ласточки да грачи.
На поминках дядя Стёпа напился, что называется, до поросячьего визга и упал с лавки, но и на этот раз Катя не стала его ругать, хотя ещё неделю назад обязательно высказала бы ему всё, что думает. Просто она ничего не думала. Её по рукам и ногам сковала дикая усталость, голова буквально разламывалась от жуткой боли, что опоясала затылок тугим незримым обручем.
Дома она заварила крепкий чёрный чай и выкинула бабушкины травки. Следом за ними в мусор отправились и некоторые вещи: пара старых, выцветших кофт, залатанные и надставленные по низу юбки, дряхлое нижнее бельё. Катя без сомнений и сожалений завязала эти никому отныне не нужные пожитки в наволочку и выставила за забор. Оставлять постель, в которой испустила дух бабушка, она тоже не хотела, поэтому годную ещё, в общем-то, простынь постигла так же участь.
У калитки со скорбным лицом топтался Женя. Увидев её, он стянул с головы картуз.
– Чего надо? – грубо спросила Катя.
– Да так… я… Кать… просто помочь чем-то могу, если надобно…
– Не надобно.
Она развернулась и зашагала к крыльцу. Женя нагнал её уже у двери и рывком развернул к себе.
– Тяжело тебе, Катюха, знаю. Ты выплачься, авось оно и пройдёт.
– Без тебя справлюсь.
– Да что ж ты злюка такая? В избу-то хоть пустишь?
Катя поколебалась.
– Ну проходи, коль принёс тебя чёрт.
В комнате коптила одна-единственная керосинка. Её желтоватый мягкий отсвет дрожал на бревенчатых стенах, маленький огонёк бесновался в тесном закопчённом стеклянном колпаке. Катя подкрутила небольшую ручку, и он вспыхнул, став в два раза большое. Тёмное пространство ожило.
Женя потоптался в дверях, нерешительно переступил через порог и сел на лавку, сминая картуз в руках.
– Чаю будешь? – резко спросила Катя.
Он кивнул. Она поставила на стол два надколотых по краям стакана и плеснула в них чай. По цвету он напоминал тёмный янтарь. Заклубился маленьким облачком горячий пар.
– Спасибо.
Пили они молча, не глядя друг на друга. Женя отставил стакан и вынул из внутреннего кармана своего поношенного пиджака средних размеров бутыль с мутной жидкостью.
– Самогон, – сказал он.
– Ага, – хмыкнула Катя. – Вижу, что не вода. Зачем принёс?
– Помянуть.
Он взял с занавешенной тюлем навесной полки два чистых стакана и плеснул в каждый по щедрой порции «огненной воды». Катя отвернулась.
– Не пью я.
– Легче станет, отпустит, – пообещал Женя и всунул стакан ей в пальцы.