Катя понюхала самогон, поморщилась, но всё же решилась и одним махом опрокинула в себя. До этого она пила спиртное только раз в жизни – на свадьбе подруги, и помнила, как быстро тогда опьянела. В хмельном тумане всё вокруг казалось весёлым, а вот утром Катя прокляла себя на все лады – в тело пробралась противная похмельная дрожь, болела голова, и малейшее движение глазами причиняло нестерпимую боль.
Вот и сейчас её быстро утянул пьяный дурман. Мир закачался, пол под ногами внезапно превратился в зыбучие пески, стены затряслись. Храп дяди Стёпы стал будто громче и жутко действовал на нервы. Катя, шатаясь, встала и нетвёрдым шагом побрела к двери – кружилась голова, и хотелось вдохнуть свежего воздуха.
Порог стал почему-то выше. Катя с трудом занесла ногу и, переступив его, вышла на крыльцо. Ночная прохлада коснулась разгорячённых щёк, окутала лёгким бархатным покрывалом. Позади избы до самого горизонта простиралось необъятное пшеничное поле, и Катя, усевшись на перевёрнутое вверх дном ведро, стала всматриваться в накрывшую его ночную темень.
Деревня спала: ни единого огонька в окнах, ни голосов или неумолчного лая собак на улицах. Только она наедине с бездонной глубокой ночью. Выпитое практически на голодный желудок спиртное творило с Катей скверные шутки: ей казалось, что непроницаемая мгла вибрирует, сжимаясь вокруг неё, опутывает своей вязкой тиной.
На плечо легла Женина рука.
– Ну как? Полегчало?
– Не знаю, – протянула Катя и икнула. – В голове шумит.
Она встала и, развернувшись, натолкнулась на Женю. Тот машинально поймал её в объятия, и Катя тихо ойкнула от испуга. Ей ещё никто так крепко не обнимал.
А дальше всё было как во сне. Она ощущала его губы на своих, руки жадно исследовали под платьем её молодое тело и бесстыдно задирали юбку. Катя не сопротивлялась: зачем? Она так давно этого хотела.
Проснулась она в избе, на свой койке. Жутко трещала голова, набухший язык едва помещался в пересохшем рту. Катя кое-как поднялась, добрела до бадьи с водой и, зачерпнув полный ковшик сверкающей чистой жидкости, с жадностью выпила всё до капли. Пахло свежескошенной травой, пылью и прогнившими кое-где половицами. Запахи с непривычной остротой впивались в нос, и Катя невольно морщилась. Желудок судорожно сжимался, и из самых его глубин накатывали волны противной тошноты.
Катя свалилась обратно на кровать и уткнулась лицом в подушку. Солнечный свет, что струился сквозь толстые стёкла на окне и ложился на пол золотисто-рыжеватыми осколками, резал глаза – до боли, до выступающих непроизвольно слёз.
Её разбудил дядя Стёпа.
– Катюнь, я в город съезжу, кой-что по хозяйству прикупить надо, – странным скрипучим голосом сказал он.
Катя смогла только кивнуть в ответ. В затылке будто поселился некто с наждаком, и теперь безустанно полировал им внутреннюю стенку черепа, иногда переходя и на другие участки. Дядя Стёпа взял свою клеёнчатую торбу, с которой обычно ходил за покупками, и вышел за порог.
На растущей под окном раскидистой липе звонко щебетали птицы. Катя отстранённо слушала их неумолчный клёкот, не думая ни о чём. И вдруг в голове колыхнулось смутное воспоминание: безлунная ночь, жаркий шёпот, липкая душная темнота, перевёрнутое ведро, влажные Женины губы и колкая, сладко пахнущую васильками и ромашками солома в сарае. Он расстёгивал на ней чёрную похоронную блузку, а она трепетала в его руках, отдавалась со всей возможной страстью – бесстыдно и развязно, как распущенная девица.
Катя медленно села на кровати, сжимая виски пальцами. Нет, наверное, ей всё это приснилось… Но на груди и животе неумолимым доказательством реальности случившего темнели несколько фиолетовых пятен, что были оставлены жгучими поцелуями. Катя с недоумением и растерянностью оглядывала их. Как могло такое произойти?.. Она ведь не сошла с ума… Господи! Что теперь будет? Что о ней подумают?
Дверь распахнулась. На пороге стоял дядя Стёпа, сжимая в руке пустую торбу.
– Война, говорят, началась.
***
Через несколько дней началась массовая мобилизация, и практически все мужчины уехали из Александровки на фронт, остались только юнцы, дети да старики. Когда собрался уходить и Женя, Катя подловила его у ворот дома и порывисто схватила за руку, но в глаза взглянуть не посмела.
– Жень, – начала она, – поговорить я с тобой хотела…
– О чём? – нетерпеливо осведомился он. – Быстрее только, воевать я иду.
– Вижу. – Катя запахнула платок на плечах. – Успеешь, навоюешься. Я хотела… Ты в тот день что было, помнишь?
Его брови сдвинулись на переносице.
– В какой?
– Как бабушка умерла.
– Ну помню. И что? – Он говорил сухо и резко. – Сказать-то что хотела?
Катя наконец решилась поднять на него глаза.
– А то, что жениться нам в таком случае надобно.
– Зачем?
Она опешила. Как это – зачем? Женя приподнял за подбородок её лицо.
– Катерин, ты ж умная, сама всё понимаешь. Есть у меня уже невеста, со мной вот поедет, где-нибудь в городе поженимся перед тем, как на фронт меня отправят. Согласие она дала. А ты мне на кой?
– Ну как же!.. – задохнулась Катя. – Я ведь не хотела, я ведь…