Вечер. Морось, наконец, унялась, а ветер успел разогнать почти все тучи. Йеремиас перепрыгивает через лужу. Воздух после дождя дышит влагой, и кажется, будто мир еще больше ожил, встрепенулся. Йеремиас точно посвежел. Тихонько насвистывая, он смотрит, заперта ли дверь, после чего заходит в дом своих родителей. В прихожей негромко играет джаз. Йеремиас привычно шагает через всю прихожую, по пути оглядев себя в огромное зеркало и пригладив непослушные волосы, и оказывается у задней двери. Он останавливается на пороге и окидывает взглядом нарядно украшенный сад. Праздничный шатер уже на месте, как и фонарики.
— Ма, это просто восхитительно, — говорит Йеремиас и обнимает маму.
Лене улыбается, и они, взяв друг друга под руку, подходят к гостям. Он ненадолго соглашается поиграть по маминым правилам: его подведут к каждому и будут представлять. Наш Йеремиас учится на отделении кино, скажет мама, хотя это уже года два как не новость. Но люди любят слушать одно и то же и продолжают восторженно реагировать на байки, которым сто лет в обед. Прямо как собаки, изо дня в день встречающие хозяина с одинаковой счастливой преданностью. Йере кажется, будто сценарий традиционного приема в саду ежегодно воспроизводится с точностью до деталей. Даже реплики актеров остаются прежними.
Йеремиас вежливо улыбается направо и налево, после чего входит в шатер взять себе бокал белого вина. Их участок, живописно холмясь, простирается от заднего двора до самого берега. Йеремиас хочет прогуляться до своего любимого места — огромного плоского камня. Там он играл в детстве, туда он сбегает и по сей день в таких случаях, как сейчас.
Сам камень он, впрочем, огибает и подходит к пирсу. Вино разливается, но в шатре его еще много. Стоя на пирсе, он закрывает глаза. Солнце ласково пригревает, не давая возможности полюбоваться своей яркостью — ты либо опустишь голову, либо сощуришься.
— Знал, что ты сюда улизнешь, — произносит знакомый голос.
«И это тоже по сценарию», — думает Йеремиас. Он прикладывает руку козырьком ко лбу и видит, как Самули устраивается поудобнее: тот собирается лежать и смотреть в небо. Йеремиас замечает у брата дымящийся косяк, которым он затягивается с нескрываемым удовольствием. Через пару секунд косяк оказывается уже в руках Йеремиаса. Он поначалу отнекивается.
— Не здесь же.
— В этом вся соль! — смеется Самули. — Да никто не запалит, они все только собой и озабочены, если вдруг ты еще не заметил.
Йеремиас посмеивается. Он аккуратно берет самокрутку, от души затягивается и старается как можно дольше продержать в себе дым. Потом медленно, тоненькой струйкой все выдыхает. Интересно, если бы кому-нибудь пришло в голову их сейчас сфотографировать, что бы вышло на фото? Наверное, что-то киношное: братья-невидимки. Любимцы матери, разочарования отца.
— Идем за бухлишком, — говорит Самули и встает. Он протягивает руку Йере и повторяет: — Ну же, идем.
Смеясь, они проносятся по газону, на который уже опустился полупрозрачный туман. Они проникают в шатер, Йеремиас хватает со столика бутылку вина, после чего оба наперегонки взбегают по лестнице в старую комнату Йеремиаса. Он, конечно, проигрывает. На стене висит постер «Крестного отца»[70]. «А когда-то жить без него не мог», — удивляется Йеремиас. Самули разваливается на диване, в воздухе повисает молчание. «Собрат по несчастью», — думает Йеремиас. Им обоим вечно приходится торчать на этих светских приемах — что поделать, родители поддерживают свою репутацию, это важно для их работы. И так каждое лето.
Под утро они спускаются во двор. Прием закончился, гости разошлись. Украшения, пустые бокалы и опрокинутые бутылки остались один на один с ветром.
Кай смотрит не на девушку, а на запертую позади нее дверь. Через оконное стекло видно мерцание солнечного света, отблески которого попадают на дверь, будто подсвечивая ее. Скоро солнце немного сдвинется, и луч упадет прямо на лицо девушки, сидящей на кушетке. Кай поднимается закрыть жалюзи.
— О чем тебе хочется поговорить сегодня? — спрашивает он.
— Я всегда казалась себе аутсайдером. Меня очень легко неправильно понять, — признается девушка.
— Без исключений? — спрашивает Кай. — Может, все же случались моменты, когда ты не ощущала себя аутсайдером? Или ощущала, но не так остро?
