Весь вечер среды у меня ушёл на подготовку к истории. Нет, я, конечно, неплохо разбиралась в ней, но этого мало. Если практикант вздумает меня завалить, у него это получится. Я в этом не сомневаюсь. Но допустить этого не могу. Не позволю ему ощущать превосходство надо мной. Где угодно пусть доказывает свою доминирующую натуру, только не в истории. Здесь я согласна минимум – на паритетное сосуществование, максимум – на безоговорочную победу. И никак иначе. Точка.
В четверг я шла, как на войну. Несмотря на холод, я надела юбку-карандаш и пиджак вишнёвого цвета, белую рубашку, а поверх – демисезонное пальто светло-серого цвета. И, конечно, каблуки. Если Кравец в них чувствует себя уверенно, то и я могу. Тем более, есть в них какая-то магия, заставляющая меня чувствовать себя крепче и твёрже. Волосы заплела в «рыбий хвост» на французский манер (с выдернутыми немного прядками). Смесь романтики и железной леди. Я пошла даже на такой трюк. Так что ты оценишь это, Егор. Раз и навсегда.
О том, что это не последний день его преподавания, я забыла. Мне хотелось размазать его. Настолько противоречивые эмоции вызывал он во мне, что я боролась сама с собой даже. Представляете, что будет, если я буду бороться с ним? Несмотря на его колкость и грубость, несмотря на весь его садизм, несмотря на его уродство, несмотря на его извращённость.
Я была возбуждена. Взбудоражена. Меня распирало от этой лёгкой эйфории победы. Пусть и шкуры неубитого медведя. Пусть это и рискованно – испытывать так судьбу. Пусть. Сегодня можно. Сегодня я готова, как никогда. Сегодня меня ничто не сломает. Сегодня я буду победителем. Пока я ехала в метро, меня колотило. Сердце билось быстрее обычного от одной мысли об истории. Я мысленно повторяла какие-то отдельные факты, которые выучила на днях. Настолько взъерошенной я давно не была. Настолько нервной и встревоженной. Радостной.
Я не опаздывала на пару. Я подходила к лицею вовремя. Не спеша, позволяя себе насладиться уличным холодом, белым небом и сухими листьями, приближалась к зданию, где свершится битва. И будь, что будет.
В лицее, к тому времени как я дошла, уже было людно. Не так, как на переменах, конечно, но всё равно. Половина группы разбрелась по фойе и обсуждала что-то. Я подошла ближе, поприветствовала всех и заодно узнала, что темой разговора был предстоящий семинар сейчас. Ну, как же без этого? Им надо обсудить, поделиться фактами, чтобы не оплошать коллективом. Отличная идея. Коллективный разум. В аудитории было то же самое, только тут люди готовились, прямо сидя за партами. Ну, или ходили между рядами. Я тоже так иногда делаю, только не перед историей. Надо ли говорить, что сейчас мне завидовал почти каждый человек? Нет, они не говорили об этом, но втайне, уверена, уповали на то, что я спасу их задницы. В прочем, я обычно так и делала, разве что не так палевно.
Кравец сидела за партой Кости, рядом с ним и что-то обсуждали шёпотом. В общем гуле повторяющих конспект их всё равно никто не слышал. Никому не было до этого дела. Они оба глянули на меня, и я подошла поздороваться.
- Из-за тебя я должна сделать реферат по Украине в военный период, - сдержанно бросила она. Уверена, это благодаря Косте она сейчас не срывается и не повышает голос. И дело в людях вокруг – вовсе не проблема. Кравец могла бы запросто это сделать, только вот моя реакция была бы незамедлительной, и она пожалела бы, что вообще раскрыла рот на эту тему в обществе.
- Ты дописала контрольную, как я сказала? – словно не заметив её слов, задала вопрос я серьёзно.
- Да, - раздражается.
- Он её принял? – продолжаю давить я.
- Да.
- Тогда какого чёрта ты мне тут претензии предъявляешь? – я вопросительно изогнула бровь, цинично глядя в её переносицу.
- Вот так и он на меня посмотрел, когда я отказалась делать реферат. Сказал: тебе Скавронская и так помогла, а ты ещё выпендриваешься, - обижается, значит. Ну, хоть выговаривается. Тоже, наверное, заслуга Кости. И, сдаётся мне, знает он об этом уже давно. По крайней мере, его лицо не выражает удивления. – Разве я выпендриваюсь? А? Кать, разве я выпендриваюсь?
Ну, всё, полилось. Жалоба к самой себе и требование у других пожалеть её. Эх, Кравец, ты неисправима. Я ведь предупреждала, что не потерплю такого. Можешь это говорить Оле, Жене, Косте или своей маме – на мне приём не сработает.
- Зря ты это сказала. Ты знаешь, что я терпеть не могу, когда ты к жалости взываешь, - стиснув пальцами спинку стоящего рядом стула, бросила я.
- Господи, как же вы похожи с ним. Как же я раньше этого не замечала? – меня ударило. Судя по всему, это именно те слова, которые Ксеня обгладывала, как голодная собака кости. Она их выпалила в порыве чувств и разочаровании, а вот мне теперь гадко.
- Что? – на дурочку сыграла я, сдерживая свой порыв. Ноль реакции. – Кравец, ты знаешь моё отношение к нему. И позволяешь себе такое говорить? Иногда я сомневаюсь, что у тебя есть мозг.
- Ты даже говоришь, как он, - она усмехнулась себе, опустив голову, - и не замечаешь этого.
