Чувствуя мое самобичевание, она сползла с подушки и приобняла меня. Инга делала также. От этого по моей щеке вновь побежала скорбная слеза. Нос мерзко заложило, ком разрывал горло, но я сдерживал эти эмоции, закусывая нижнюю губу.
– Я правда не хотела бежать… я одному глаз проткнула… Витя… я пыталась помочь… почти уже получилось… – Люба виновато заревела.
Я перевернулся и прижался к моей сестре.
– Когда меня выписывали, опять он заходил. Мои показание и описания этой твари помогли. Завтра меня пригласят на опознание мудака, которого я запомнила. Их найдут и посадят. Они свое получат.
– Я их убью.
– Ты что, Витя! Нельзя! Тебя же посадят! – стала шипеть Люба.
– Не посадят. А что там за следак? Не харя?
– Нет. Мне даже кажется, что он их также сильно, как я, ненавидит.
– А, их уже поймали?
Голова уже вообще ничего не соображала, поэтому я снова замолчал, томясь ожиданием правосудия. Слабая, но такая стремительная и нежная поддержка Любы иссякла, и сестра уснула.
Я выбрался из объятий отяжелевших рук.
На улице, несмотря на позднее время, велась суета. Через порт проходили люди из пострадавших регионов нашей страны, поэтому МЧС и полиция работали на износ. Под звуки пролетающего самолета я выбрался на палубу. Ночь обещала быть долгой и мрачной, донимающей мою голову грязными, омытой слезами и скорбью, мыслями.
Убью. Всех убью. Медленно убью. Вот самое страшное наказание. Надругались и отобрали жизнь у моей Инги. Ну что ж, зачеркивайте палочки на обоях. Считайте дни. Часы. Скоро и вы с жизнью попрощаетесь.
Как-то умудрившись разминуться с Игнатьичем, я провел эту ночь наедине с природой. Если честно, даже не хотелось с ним пересекаться. Не хотелось видеть абсолютно никого, уж тем более разговаривать. А неловкое молчание только вывело бы из себя.
Люба пыталась прокрасться, но я, успев отоспаться до приятной ломоты, уловил приближающиеся шорохи. Потом послышались стуки за окном. Я уже присутствовал здесь, в реальном мире, но все никак не мог распрощаться с дремотной темнотой. Как-то не хочется открывать глаза и видеть по ту сторону кровать Ингалины. Отползает молния чемодана. Шуршит одежда.
Я открыл глаза в самый неподходящий момент. Я увидел спину Любы, на которую налез новый сухой бюстгальтер. Другой лежал поверх промоченной дождем футболки. Летние брюки аккуратно сложены на краю матраса. Сестра, вероятно, ожидала слежки, поэтому низ уже был одет в просторные штаны.
Вдруг она повернулась, и показался небольшой животик. Я постарался быстро закрыть глаза, но не вышло:
– Э! Я все видела, якши? – с укором сказала Люба.
Народный театр имени Виктора Субботина продолжал выступление. Я притворился, будто не слышал, и даже специально повернулся к стенке. Что-то больно куснуло меня в бок, полностью разоблачив мою фальшивую игру.
Я не сдержался и вдохнул воздуха, издав звук «ц-с-с». Большой и указательный пальцы продолжали игриво щипать меня, выводя из боеспособности.
– Ни черта ты не изменился. Все вы, мужики, одинаковые, – произнесла она обвинение почти по слогам.
– Ай, ну хватит, хватит! – уже перейдя на смех, старался я оборониться от Любы.
Хмыкнув, она отвесила мне щелбан. Захотелось как-то ее по-братски подколоть, мол, сама в царевну не превратилась за это время, но решил не говорить. Я взглянул на окно, по которому скатывались крупные капли.
– Там что, дождь?
– Нет, купаться ходила, Вить… – с иронией ответила она. – Блин, вся вымокла. Еще хорошо, когда уже подходила, он хлынул. А если б прямо у полиции начал идти?
Я снова закрыл глаза.
– А где Юра-то?
– Он такой забавный. Он меня даже до конца не дослушал, забежал в лодку и помчался.
– За кем? Что у вас там случилось? – нахмурился я.
– Ай, да хватит уже спрашивать, Витя, задолбал! – отмахнулась Любка, потянувшись за сырой футболкой.
– Да тихо ты, Люба, тихо. Я не…
Я открыл глаза и, сестра, которая только что щипала меня, куда-то исчезла. Дождь больше не лил. На кровати сырой одежды не было. У меня редко были такие сны в дремоте. Раньше я в таких снах видел Ингу. Она мне что-нибудь предлагала, я потом просыпался и требовал от нее этого, а она только вопросительно хлопала узковатыми обворожительными глазами и спрашивала: «Вить, какая рубашка? Кофе без сахара? Ты же не любишь. Утром и вечером? Милый, ты совсем-то с ума не сходи, давай без подвигов!»
Тяжело вздохнув и почувствовав сдавливание в груди, я привстал. Через стенку доходил крик грудного младенца, у фальшборта кто-то выясняет, работает ли связь. Чемодан Инги, выглядывающий через щелку в полке, заставил прослезиться. Никогда такого не ощущал: сердце будто провалилось вниз. Свалилось, потому что не смог я защитить того, кого любил. Меня отвергло даже мое собственное сердце.
Появился Игнатьич. Я быстро протер глаза и даже встал с кровати, мгновенно наполнившись серьезностью.
– Как ты?
– Да сойдет, – хмуро ответил я.
– Собирайся! Бегом! А пока будем плыть – небольшой инструктаж личного состава, – начал речь Юра, подрагивая шеей.
– Люба… где она?
О причине ее отсутствия Юра поведал в большой спешке: