А почему бы и нет? Жизнь развивается так стремительно, и у нас еще нет повода быть недовольной собой.
Иринка подросток. Возраст, в котором ум и физическое совершенство ценятся гораздо выше, чем какая-то красота и женственность.
Она достаточно умна, чтобы замечать очевидные вещи и делать из них соответствующие выводы. Начитана, у нее остренький язычок, который, не задумываясь, так отбреет какого-нибудь растяпу, вроде Вальки Курочкина, что только держись.
У нее бойкие серенькие глазки, которым недостает только чуточку туши, чтобы они сделались прекрасными, но об этом пока не может быть и речи. Иринка носит короткую стрижку. За лето ее пепельно-русые волосы так выгорают, что становятся даже чуть-чуть лиловыми. Когда она появляется осенью в парикмахерской, пожилая мастер ворчит на нее, подозревая присутствие чернил. Еще чего не хватало!
И, вообще, она пока совершенно не заботится о своей внешности.
Некоторым кажется, что щечки у нее слишком круглые и румяные. Ну и пускай себе так считают. Зато и они, и ее крепенькая, как у спартанских девушек, фигурка выражают то, что и должны выражать — юность, здоровье и силу. И то, что с ее коленок до сих пор не сходят синяки и царапины, означает, что она по-прежнему занимается спортом. Летом на теннисном корте, а зимой на катке — спортивными танцами.
Правда, особенных высот на этом поприще она еще не достигла, но зато не каждый мальчишка отважится выстоять против нее несколько геймов.
Из всех времен года Валька больше всего не любил лето. В начале июня, едва только оканчивались занятия в школе, Иринка вместе с родителями и бабушками уезжала на дачу на Украине. А без нее, все заманчивое, что было в лете: в зелени листвы, яркости цветов, и даже в запахе и шуме моря, куда он уезжал иногда с родителями и младшим братом — было безвозвратно испорчено.
Она возвращалась в конце августа, загорелая, веселая и удивительно похорошевшая. По крайней мере в глазах Вальки, потому что для других, равнодушных глаз она была милой девчушкой, чуть пончиком, хорошенькой, но не более.
Сама того не зная, Иринка была романтиком. Если не по складу характера, то в силу обстоятельств, от того, что не истраченный с детства запас нежности ищет выхода.
Любовь не возникает из ничего. Она таится в душе едва заметным угольком. И тлеет, и томится предчувствием чего-то тревожного и прекрасного, что когда-то должно случиться. Она терпеливо ждет и выглядывает через наши глаза — окошки в мир:
— А, может быть — это он?
Когда ей было 15 — это и произошло.
На даче отца, в Санжарах, конечно там, где же еще?
В этом тихом курортном местечке, где можно, не задумываясь ни о чем, веселиться с подружками и целые дни проводить на речке. Здесь они и познакомились. Ему на пару лет больше. Полудетские разговоры, восторженные, обо всем на свете.
В компании сверстников, веселой дачной «компашке», где разве только во время танцев они оставались наедине.
Конечно, не обошлось без обычных Иринкиных колкостей. У него столько странностей! Взять хотя бы стремление казаться опытным и взрослым. И это в его 17 и с детским прозвищем: «Карасик».
Перед отъездом они рассорились. Как казалось Иринке, с легким сердцем и навсегда.
А потом в Москве, осенью, воспоминания с приехавшей из Харькова подружкой и ее слова:
— А Карасик? Ведь ты была в него влюблена!
Ее словно молния пронзила: влюблена и это навечно!
Любовь…Наполовину придуманная, выспренняя, но первая, единственная и прекрасная: и это все о ней.
Ведь ничего не было, кроме желания любить — она и полюбила. Все придумано: воздушные замки, далекий принц. Но боль-то, она настоящая.
Заодно Иринка изводила и Вальку.
Он слушал рассказы о прошлом лете, о том чудесном мальчике, о разбитом ее сердце. Поглядывая на ее пухленькие, румяные щечки, на которых никак не отражались перенесенные страдания, Валька испытывал даже какое-то удовлетворение. Так сочувствует больной товарищу по несчастью, который перечисляет знакомые симптомы. Да-да. Именно так оно и было.
Ради того, чтобы почаще сидеть с ней вечером вдвоем, слушать ее горячий шёпот, смотреть в глаза, брать ее руку, которую она иногда забывает убирать — ради этого Валька согласен на существование хоть десятка таких мальчиков.
Лишь бы они были … подальше отсюда.
Но настоящие мучения для верного Валькиного сердца начались в год, когда, успешно окончив музыкальную школу, освободившееся время Иринка заполнила занятиями в школьном ансамбле.
— Ты просто не представляешь, как он талантлив, — расхваливала она Жору Григорьянца, красивого голубоглазого юношу из параллельного класса.
— И ты, конечно, влюблена в него, — мрачно заканчивал Валька.
Иринка только плечами пожимала.
— А как же тот мальчик? — безжалостно допытывался Валька, намекая на летнее знакомство.
— Валентин, как ты не понимаешь? То — любовь, а это просто симпатия.
— Ну, а я?
— А ты мой самый лучший друг, и я тебя никогда не забуду!
— Как же, как же, — вздыхал Валька, удивляясь сложной иерархии Иринкиных чувств.
