Она им рассказала о своей подруге, медсестре, у кого в руках было больше опыта и сострадания, чем когда-либо, казалось Маре, будет у нее самой, и она Мару научила стравливать неимоверно мощную силу всасывания, которая не давала выйти голове новорожденного, просто вставляя палец у кромки матки; у той медсестры ее собственные дети жили слишком далеко, в гости не съездишь, та же медсестра ездила на велосипеде в темноте, чтобы ее не выдавал никакой свет, а пачки лекарств пластырем приклеены ей на кожу под корсажем, она рухнула в провал, которого там не было всего за несколько часов перед этим, на единственном выезде, лекарства разграбили, тело ее разграбили, выбросили. Мара им рассказала об операции при свете электрического фонарика, который держала мать пациентки. О детях слишком юных, чтобы рожать. О врачах, оледеневших от чувств. О медсестре, которая заснула посреди операции. О младенце, которого зашили после многочасовой операции – только для того, чтобы его убило бомбой, упавшей на госпиталь мгновение спустя. Об отце, который носил на шее тряпичный кулечек, перевязанный бечевкой, – с зубами, единственным доказательством того, что сын его существовал, хотя Мара знала: он никогда не будет уверен, что они принадлежали его сыну. Тот же человек смотрел, как у него с ног крадут ботинки, – кто-то решил, что он мертв. То, что она им рассказывала, ошпаривало, как дым от костра, а прочее оставалось все еще не сказанным, обжигало ей рот, все еще невозможно сказать.
Каждая настоящая вечная минута, чуткая к скрупулезному порядку и детали человеческого тела, наперекор тому, что с ним делали, и чуткая к собственной судорожной ярости. Отец ее слышал все, что она говорила, Мара это знала. А глаза Алана, видевшие столько же, ни на миг не отрывались от ее лица. Не важно было, что говоримое ею бывало выражено чересчур эмоционально или рассказывалось голосом механической куклы. Имело значение только начать произносить вслух то, о чем, надеялась она, никогда не придется рассказывать, и то, что ее принимают и понимают. Имело значение, как сонное дыхание Алана у нее на коже.
И когда она им рассказала об олене, забредшем на кладбище, словно чтобы читать надгробья, те надгробья, что только и остались от сожженной деревни, и о водоплавающей птице, вынырнувшей так близко, что пронзила отражение лодки, когда она рассказала им, что была абсолютно уверена в присутствии своей матери в таких мгновеньях, в тех местах мучений и заброшенности, – все это было для того, чтоб они знали: Анна никогда не переставала ее учить, как отдавать свою жизнь и отказываться от своей жизни, как отмерять дружбу в отчаянном положении и – мать и дитя, систола и диастола – как любить, когда у тебя больше ничего не осталось.
По опыту Мары сверхъестественное было исключительно присутствием добра, любовью, что сгорает в отрыве от трупа; вечно любовью, пытающейся избежать человеческого ужаса.
Повсюду мертвые оставляют знак. Мы чувствуем тень, но нам не видно, что́ отбрасывает тень. Дверь открывается в склоне холма, в поле, у края моря, между деревьями в сумерках, в городском садике, в кафе, в трамвае под дождем, на лестничной клетке.
Уже было поздно, Алану пора возвращаться в гостиницу. Мара обняла отца перед тем, как ему подниматься к себе и ложиться. Она почувствовала, до чего он костляв и жёсток – под его красивым, ношеным твидовым пиджаком. Но она б не стала считать его старым, не позволила бы этому себя опечалить – не сегодня вечером. А когда они с Аланом вместе вышли в темный сад, лиса сидела так тихо, что они ее поначалу и не увидели, неподвижную, словно каучуковая статуэтка на газоне. Он сжал ей руку выше локтя и показал, действительно показал, как в кино или на картине, слишком пораженный, даже чтоб вымолвить слово: смотри.
Алан позвонил ей, когда вернулся в гостиницу неподалеку от того места, где она жила с отцом.
– Мы взаправду? – спросил он.
– Да, – ответила она.
– Ты еще здесь?
– Пытаюсь уснуть. – Она рассмеялась.
– Можно я сейчас вернусь? – спросил он.
– Да, – ответила она.
Она ждала его у передней двери, чтоб ему не пришлось стучать и будить отца. На ней была ночнушка – длинная футболка с вылинявшим изображением мультяшного песика.
– У меня она еще с тех пор, как я была подростком, – сказала она. – Ношу ее, чтобы доказать себе, когда проснусь среди ночи, что я в самом деле дома.
Они втиснулись на ее односпальную кровать.
– Расскажи мне всё, – сказал он. – Где ты была счастливее всего? Какая у тебя в детстве была любимая еда? Над какой первой книжкой ты плакала? Я хочу услышать всё, не упускай ничегошеньки.
– На это уйдет вечность, – сказала она.
– Надеюсь.
Следующим вечером Алан опять пришел на ужин: «пастуший пирог», зеленые овощи, шоколадный «Бандт».
Алан остался. Нашел неподалеку квартиру; вскоре и она уже там жила.
– У отца есть для тебя подарок, – сказала Мара.
