Стоянку свою они разбили, втроем, вот так вот просто, как будто Алану всегда суждено было объявиться у их двери, чужаку; он не мог выразить свою нужду в этом укрытии со всей его своеобразной аккуратностью, и все же, в разломанном мире щедрости и обездоленности, скорби и слепой удачи, безо всякого кредита в банке веры, они его отыскали.
Медленно Алан видел, как накапливается доказательство – в квартирке у них с Марой – их недель и месяцев вместе: знание, что ее туфли он отыщет под неким определенным стулом, ее сумочку и косынку в углу кухни, книга по русской сценографии XIX века, найденная на церковной распродаже, будет подпирать дверь, чтобы не закрывалась. Он любил их бесцельные поездки и радость возвращения. Любил их прогулки вместе на исходе дня, от сумерек к темноте, совместную стряпню, спокойную штопку, какая получается, если говорить и слушать, иногда сюрприз на десерт в его коробочке из пекарни; как ощущалась она у него в объятьях, когда они слушали музыку, читали вслух. Превыше прочего одно желание на двоих с его неизмеримым, невыразимым покоем. Надежды, подразумеваемой в их совместных днях и ночах.
Для историка всякое поле битвы – разное; для философа все они – одно. Война вечно переопределяла поле битвы; мы больше не делаем вид, будто сражаемся на назначенном участке, – мы признаём сущностный подслой, на котором война велась всегда: именно там, где живем мы, именно там, где мы всегда верили, будто защищены – и даже свято защищены, – в тех местах, где спим мы и просыпаемся, кормимся, любимся – в многоквартирном доме, в школе, в богадельне: граждане, заглотившие взрыв и тут же отлитые в мелкодисперсном цементе, несгибаемые, как древние помпейцы в вулканическом пепле. Снайперы, бочковые бомбы. Стратегические бомбардировки больниц, чтобы доказать, до чего бессмысленно спасать жизни в зоне военных действий – так же бессмысленно, как затыкать дыру в корпусе затонувшего корабля на дне морском. Какую историю война сейчас пишет в наших телах? Война, в которой воюют граждане, чьи мышцы никогда прежде не держали оружия или не передавали ребенка над головами, из рук в руки, матери в вагоне поезда, до полной бездвижности забитого беженцами. Война, что пишется в этих телах, в теле этого ребенка, будет читаться, как всегда читалась война: от чужака к чужаку, от родителя к чаду, от любовника к любовнику. И даже если возможно вернуться к себе в город, даже если никогда из него не уезжал, это будет история, рассказанная так, как ее рассказывают всегда: вдали от дома.
В чем состояла задача Алана? Записать то, что никто бы не сдюжил прочесть. В чем состояла задача кого угодно? Выдержать истину. Сделать что-то с нею. Но даже сочувствие, сострадание – это чувствовать и думать в понятиях разлуки. Алан же мог чувствовать и думать лишь в понятиях целокупности, человечества как единого организма, единой сущности причины и следствия, человечьего союза дыхания и бытия, в кое мы родились. По твоему лицу разбрызгало мозги мужчины. Младенец в утробе, во лбу у него дырка от пули. Обескровливание. Обезглавливание. Физика баллистики в человечьих кости и плоти. Солдаты молятся, чтоб бойня оказалась успешной.
Алана призраками преследовали бесконечно делимые степени неудачи; что б ни делал он или ни думал, недопустимо – сама неудача его есть привилегия. Веря, что каждое слово приносит пользу, и зная, что пользы не принесло ничего из им сказанного. Имела ли значение истина иногда? Нет, она либо имела значение, либо нет.
Борьба за необходимое – воду, пищу, убежище, школы, больницы, общее благо. Как всегда, он брал бы свой самосвал языка и вываливал из него ужас у всех на виду, чтобы никто не мог утверждать, будто не знали. Нечего было больше сказать, и, конечно, он говорил бы и дальше то же самое нечего.
Лишь Алан, думала Мара, понимал ее ярость на непристойность магазинов, рядов с по́лками изобилия, словно храмовых подношений богам; на воспаленные дебаты ее сослуживцев по поводу достоинств определенных ресторанов, как будто это вопросы нравственности. Она не могла подкрутить в себе уровни, скорость и громкость внутри, свои всё бо́льшие предчувствие и ярость. Не могла приспособиться к надежному электричеству больницы, к услужливой технике, к дежурствам, которые заканчивались, к безопасному пути домой пешком. Не постигала она болтовни коллег у операционного стола, их самоназначенных систем поощрения и причитающихся выплат. Отсутствия бомбардировок.
Алан от нее отвернулся; горел его фонарик, он писал в темноте. Она коснулась его плеча.
– У тебя все в порядке? – прошептала она.
Она держала в руках аорту, из которой хлещет. Она устраняла массированный ущерб, шаг за шагом, сосредоточиваясь на мельчайших детальках сложных систем. В операционной она не позволяла себе думать о спасении – только о восстановлении. Этому она выучилась у своей матери.
– Как считаешь, мои кошмары заразят нашу детку?
Он держал ее в объятиях с такой пронзительной нежностью; это ему следовало быть врачом, подумала она, а не ей.
