– Дверь открыла его мать, – сказал Маркус. – На пороге стоял его отец – тот отец, которого друг мой не видел половину своей жизни и едва помнил вообще. Стоило ей приоткрыть дверь на дюйм, он протиснулся внутрь, ни разу не взглянув в глаза ни жене своей, ни сыну. В тот миг, сказал мой друг, его мать бессловесно согласилась стать служанкой его отца. И дня не прошло, а она уже стояла перед ним на коленях, завязывая или развязывая ему ботинки. Она отстирывала пятна с его исподнего, нарезала ему пищу маленькими кубиками и подносила вилку к его губам. Он был болен и вернулся затем, чтобы за ним ухаживали. Долгое время сын недоумевал, почему мать позволила ему остаться. А потом сообразил – она впустила его в дверь не потому, что в ней оставалась какая-то любовь к нему или даже жалость, а потому, что ей хотелось посмотреть, как он умирает. И он тут же понял, что неправ, – мать его была святой женщиной. И та ужасная мысль была только его мыслью, потому что вот настолько он отца ненавидел.
– Кому-нибудь еще выпить нужно? – спросил Алан.
Трое, вспугнутые из глубин Маркусовой истории, воззрились на Алана так, словно он восстал из мертвых.
– Мы не знали, что ты проснулся, – сказал Питер. – Я принесу нам что-нибудь, или… ты же сам знаешь, где всё, я тебе помогу – у меня есть фонарик, тут не на шутку темно.
– Помощь нужна? – спросил Шандор.
– У меня только один фонарик, – ответил Питер.
– Тогда мы останемся тут и раскочегарим огонь, – сказал Маркус.
Алан вспомнил, как на корточках сидел перед костерком в остатках сгоревшей автомашины, и детишек, не выпускавших из рук автоматов, даже чтобы погреться.
– Как вы все познакомились? – спросил Алан.
Питер объяснил, что Маркус женился на подруге Анны.
– А Шандор, конечно, – произнес Маркус, – мой младший брат.
– Нас всех свела вместе Анна, – сказал Шандор.
– Анну все любили, – сказал Маркус.
– Но Анна любила Питера, – рассмеялся Шандор.
Они сидели в темноте. Огонь ослабел; вскоре Алан вынудит себя встать, чтобы подбросить полено-другое. Он едва различал остальных – в кучах одеял, тихих, от виски тепло. Все размышляли, Алан это чувствовал. Мара уже почти долетела. Может, свет больше уже не включат. Может, утро никогда не настанет.
Ему хотелось что-нибудь дать им всем в уплату за их общество. Маркус и Шандор пришли спасать Мариного отца, а теперь спасали и его.
– У моего отца был Альцгеймер, – сказал Алан. – Я вселился к нему в квартиру, чтобы ухаживать за ним. Я все делал сам, мне того хотелось. Мне повезло, работать я мог из дому, а через коридор жила женщина постарше, она приходила, когда мне нужно было выйти за покупками.
– Одиноко это как-то, – произнес Шандор.
– Он был более одиноким, чем я, у него даже себя самого не было.
– И ты никогда не думал все это бросить и отправить его в богадельню? – спросил Шандор.
– В худшие дни думал – но только фантазировал. Я б никогда так не поступил.
– Но наверняка же мог? – сказал Шандор.
– Он мне отцом был.
– Мой сын меня б запер тотчас же, – проговорил Маркус из темноты на другом краю дивана.
– А у меня нет сына, – сказал Шандор.
– Вы так говорите, как будто это тюремный срок, – сказал Алан. – Но я его любил, я у него столькому научился за всю свою жизнь, может, даже больше всего – в самом конце. Он бы для меня то же самое сделал. Вот так вот все просто.
– Ничего никогда не так просто, – сказал Шандор.
– Дальше ты нам расскажешь, что веришь в Бога, – сказал Маркус.
