Никто не заметил, что он проснулся, быть может, сам Алан – менее остальных. Он сидел, наблюдая за огнем, разбитый, зачарованный, в полудреме, опустошенный. Слушал обрывки их разговора, терялся и вслушивался вновь, паря в потоке и подводном течении их тихих голосов, порой не умея различить в темноте, чьи слова – чьи. Слышал он роскошество людей, знавших друг друга всю жизнь, десятки лет понимания и недопонимания, поклонения и разочарования.
– Я понял, – продолжал Маркус, – что женщину следовало пожалеть. Но это было трудно из-за ее же громадного чванства.
– Тем больше причин жалеть, – сказал Шандор.
– Конечно, – печально согласился Маркус.
…Каждый день в том месте, думал Алан, начинать тебе сызнова, как будто не зная, что удача – батарейка, которая садится, шансы твои уменьшались с каждой минутой. Будто каждый день был доказательством того, что переживешь следующий.
– Он здорово чувствовал иронию, – сказал Питер, – но никакого чувства юмора.
– Чистый тоталитарист, – произносил Маркус.
…Лишь немногие когда-либо, думал Алан, представляя обе стороны, бывали щепетильны.
– Ужас может возникнуть из того, что обычнее некуда, – сказал Маркус.
– Как и любовь, – произнес Шандор.
В огне обрушилось полено.
– Да, – согласился Питер.
…А остальные верили, что времени на определение правого и неправого не осталось.
– В мастерскую зашла женщина, – сказал Питер. – Сообщила мне, как ее зовут – Хелен Джеймз, – я запомнил, потому что, конечно, Хеленой звали мать Анны, – и сказала, что забирает что-то для своего отца, дала мне квитанцию о починке. Я вынес из подсобки пакет – штопка подкладки – и объяснил, что применил особенно хорошую, прочную шелковую смеску. Вспомнил человека, сдававшего этот заказ несколько недель назад. Вообще, я уже начал прикидывать, не забыл ли он. Она вытаскивала бумажник, а я показал ей, что ее отец расплатился за починку вперед: «У меня тут квитанция – видите – за все уплачено». Она ответила: «Да, это его почерк», – и я сказал: «Да, ваш отец написал на квитанции, не успел я на нее штамп поставить; должно быть, он дотошен во всех делах, очень похвально». Она спросила, нельзя ли ей квитанцию оставить себе, и я, конечно, ответил, что можно… И тогда она мне сказала, что ее отец умер. Всего через несколько дней после того, как заходил ко мне. Когда она обнаружила у него в бумажнике корешок квитанции, ей стало нестерпимо бросить то, что он сдал в починку. «На самом деле, – сказала Хелен Джеймз, – как только зашла к вам в мастерскую, сразу поняла – я стану это носить, что бы он здесь ни оставлял». Она попробовала улыбнуться. «Даже цилиндр». И она вытащила кепку и надела ее – села та идеально.
…Где было место тому, что он имел сказать? Алан всю свою жизнь будет рассказывать бессчетные истории с одним и тем же концом. Нескончаемую историю с миллионами окончаний. Место было лишь, не было никакого места – для всех, кого он раньше знал, для всех, кому Мара помогла или оказалась не способна помочь, имплозивная, унизительная сокровенность и привилегия знать кого-то в худшие мгновенья их жизни.
– А дальше что? – спросил Маркус.
– Она обвинила меня в милости, – ответил Питер.
…Немногие из его ближайших коллег, из тех, с кем он начинал, были еще живы – он не мог думать, будто с жизнями они расстались за просто так; но он мог думать, что это правда по отношению к его жизни.
– Существует далеко не единственный вид одиночества, – говорил Шандор.
– Не думаю, – сказал Маркус.
– Все те разы, когда Анна уезжала, – сказал Питер, – и мы с Марой оставались одни, ничему нас не научили, ни к чему не подготовили: это значило только, что, когда Анна умерла, мы так и не перестали ждать, когда она вернется домой.
Вдруг Алан осознал тот факт, что друзья Питера пришли сюда ради него, а не ради себя; что они пробрались сквозь буран, чтоб побыть с Питером именно потому, что это была жуткая ночь Мариного отъезда, а им не хотелось, чтобы он оставался один. Теперь Алан впал в новое слушание, глубочайшее: чтобы «мой отец» был и его отцом, их Мара – и его Марой тоже. Слушала любовь.
– Твой друг и его отец – чем там закончилось? – спросил Питер.
