– После того как отец умер, – сказал Алан, – я вернулся к тому озеру, где мы в тот вечер купались столько лет назад. То был порыв, то была скорбь, так можно отметить окончание всей той отгороженности и сокровенности. Когда я приехал, стоял ранний вечер, все еще светло. Я спустился к воде. Там чувствовалось ошеломляющее присутствие, само это место казалось живым от странности. Я оказывался во множестве ситуаций, когда моей жизни грозила непосредственная опасность. Но то ощущение не такое, пусть была и бдительность, и некоторый страх. Я наблюдал, как озеро вбирает в себя тьму неба. Никаких звезд. Ощущение присутствия уже чуть ли не ошеломляло. И вдруг все это место сделалось обездоленным. Присутствие исчезло, хотя ничего снаружи не изменилось… Я бывал во множестве мест, где присутствовала смерть, неотвратимая. Но тут было всеприсутствие. Не мистика, а мистерия. Разница между верой в то, что нечто – правда, и знанием, что это правда, вопреки себе. Если б отец мой избрал какой-либо способ убедить меня в существовании души, он выбрал бы именно этот – не ощутимым присутствием, а внезапным отсутствием.
Они услышали колокольчик на шарнире.
Она вся вымокла, дрожала. Они усадили Мару у огня. Отец ее принес одеяла, Шандор заварил крепкого сладкого чаю, пахшего костром.
Ее окружали Алан и ее отец, и старые друзья ее родителей, знавшие ее всю жизнь, стояли над нею. Ей вдруг помстилось, что они склонились над колыбелью. Возможно – ее.
– Я ждала последней стыковки рейсов… – она взглянула на Алана, – ты же знаешь этот аэропорт. И тут вдруг просто… не смогла сесть в самолет.
Алан зарылся лицом ей в волосы. Не нужно никому отворачиваться; все они теперь плакали.
Они все спали у огня, Шандор и Маркус – зарывшись в одеяла, Мара – в объятиях Алана. Все, кроме Питера, который бодрствовал, сидя за большим столом. Он не мог вспомнить окружность младенческой головы. Но знал, что смески, которой хотелось, ему хватит – из того места, которое любила Анна. Жемчужно-серые камни, желтизна ракитника.
В недели до рождения Мары стояла сильная жара; Анне хотелось остудиться в море. Они поехали в деревушку, выстроенную так близко к полосе прибоя, что когда-то давно там смыло церковь. Анна любила эту деревушку и ее «святую воду». От Мары она была громадна и блаженно лежала на холодном мелководье. В деревне имелся небольшой морской музей. По стенам пари́ли носовые фигуры, словно таинственные образы из колоды таро, их исчезнувшие ростры вспарывали незримые волны, их крупные немигающие глаза озирали нескончаемый окоем. Греки рисовали глаза на своих судах, чтобы те видели, куда плыть, даже в шторм, а финикийцы и римляне вырезали и раскрашивали весь корпус. Носовые фигуры, гласил музейный стенд, олицетворяют душу судна.
– У всего, что плавает, есть душа, – сказала тогда Анна, думая о Маре у себя внутри. Для Анны музей был местом покойным, носовые фигуры пришвартованы в воздухе, тела и духи парят свободно от битвы и шквала, оставляя за собой обломки кораблекрушений и ненастья: комната, полная ангелов, большей частью женских, повитух, готовых принять роды души и надежно доставить ее к берегу.
В музее также рассказывалась история одного местного моряка, который, было известно, спас из моря больше двухсот человек, а потом и его забрали волны.
Всегда ли спасение – нечто вроде любви? Питер не знал этого, а теперь он уже устал; оставит это Алану и его философам. Но со всей точностью знал он другое: любовь – это всегда нечто вроде спасения.
Даже когда слез больше не оставалось, у него б нашлись слезы по Анне.
Питер уснул за столом, головой на руки. Где-то среди ночи восстановили питание. Лампа на складной ноге склонилась над ним, словно хирург, словно медсестра, словно мать, и держала его в лужице света.
Тяжесть времени оседала тихонько, медленный, грузный крен деревьев, скрипящих на ветру, тысячи тонн мягко покачивались у них над головами. Снег – чуть ли не рассеянно – ниспадал, как будто спешить ему на всем белом свете было некуда.
Вне города, средь белых полей столетие могло быть любым. Хорошо было идти в своем собственном темпе. Снег падал бережно, ровно так, чтобы смягчить следы Лии. Ранец ее пуст; на обратном пути его набьют растопкой, и нести станет нелегко. Еще не овдовев, Лиа боялась выходить в лес одна, но то, что раньше было чем-то вроде обездоленности, принесло собственную свою болезненную свободу. Ей было тепло в мужнином громадном шерстяном пальто и ее единственной приличной шали. Возможно, выглядит она чудачкой, подумала она, но не полоумной.
Поначалу вдали Лиа видела лишь фотоаппарат – вроде деревянного скворечника на треноге с его гармошкой и черной накидкой, а кожаная сумка раскрыта на земле. Затем увидела, как фотограф скрывается под черной тканью, будто под женской юбкой.
