Она стояла в чистом поле на опушке леса. Они – два единственных человека на много миль окрест. Волосы и борода у него были кварцевыми, с проседью и густыми. Она подумала, что он может оказаться больше чем вдвое старше нее. Ее интересовал фотоаппарат. Похоже, весил он по крайней мере приличных двадцать кило.
Подойдя ближе, Лиа увидела, что он приручил лоскут леса, расстелив под деревом толстое грубое одеяло, на нем рюкзак, книга. Он не прекращал работать, и этого было довольно, чтобы она себя почувствовала желанной.
Лиа взглянула в ту сторону, куда смотрел аппарат, и попробовала увидеть, на что это он смотрит, почему именно на это дерево во всем лесу. А затем поняла – его занимал очерк неба за этим деревом. И поняла внезапную близость мира, близость между деревьями и небом, изменчивые и бессчетные способы, какими познавали они друг друга.
– Последний раз я фотографировал это место двадцать лет назад.
– Зачем вернулись?
– Подумал, что мне хочется посмотреть, изменилось ли оно. – Он улыбнулся. – Но возможно, мне хотелось доказательства того, что оно осталось прежним… Обычно я снимаю город, – добавил он.
– Зачем вы это делаете?
Он пожал плечами.
– Веду запись.
Из рюкзака он вытащил еще одно толстое одеяло и расстелил подле первого, где едва ли намело снега. Сел и оперся спиной о дерево.
Мгновение постояв и посмотрев на него, Лиа тоже села. Немногое нужно – сантиметр-два, слово-другое, – чтобы пересечь границу.
– Чтобы видеть или помнить, фотокамера не нужна, – сказал он, – а нужна она для того, чтобы доказать то, чего больше нет, – чтоб и другие могли помнить. Я сюда отправился не восхвалять, но работа моя именно этим и стала. За двадцать лет, к примеру, я запечатлел все детали улиц Сен-Севрена, даже их разрушение, и теперь все, что утрачено, живет лишь на тех стеклянных пластинах.
Как озеро, удерживающее отражение, подумала Лиа, даже когда того, что оно отражает, больше нет.
– Раньше я приезжал сюда, чтобы глаза отдохнули, – сказал он, – чтобы посмотреть на такое место, какое, как я мог вообразить, существовало тут не одно тысячелетие и всегда здесь будет, хоть я и знаю, что этот лес исчезнет, чтобы уступить место городу, а город вон там некогда был лесом.
Лиа посмотрела в ту сторону, откуда пришла, и вообразила, как медленно подступает город, словно театр, поставленный на колеса, пока не коснется навеса деревьев там, где они сидят.
– Я читала те книжки, о которых все говорят, – сказала Лиа, – мистер Дарвин написал – ну, первую, да и не всю целиком, некоторые части пропускала, потому что хотелось поскорее узнать, чем заканчивается.
Он рассмеялся.
– Ну конечно, потом вернулась и впитала науку – хотя там до ужаса много про голубей, – а когда все изучила, могу свидетельствовать: в той первой книжке нет ничего про то, что мы произошли от мартышек, не напрямую, во всяком случае, хотя заключение бесспорно и захватывающе – представлять себе свет, что падает сквозь те доисторические леса, и части наших тел, некогда ставшие могучими оттого, что жили мы среди тех древних деревьев, – таким даже можно было б гордиться, как будто мы на это как-то влияли, – и мистер Дарвин сам примерно это же и говорит, он даже пользуется словом «величие» для этого родословия, для этих прародителей[22]. И необычайная ширь времени – сколько свободы в том, чтоб об этом думать.
Казалось, его это забавляет.
– Свободы от Бога?
– Нет… ну, наверное. Свободы, по крайней мере, от послушания Богу. В конце концов, Бог же не к послушанию сводится, а к свободе.
– Вы много об этом думали, – промолвил он.
– Мой отец был учителем. А я живу одна. По ночам много времени для размышлений.
Из-под теней деревьев выглянули они на поля, яркость под сплошным синим небом.
– Помню, когда ночь не была временем для размышлений, – произнесла она.
– Вы говорите так, словно было это давным-давно.
– У меня муж умер.
Она ощутила мерцание ветерка в пернатой траве над снегом.
– Думаю, мы памятуем о ком-то, живя. Думаю, так помнить и нужно, – сказал он.
Лиа повернулась посмотреть на него. Теперь он отчего-то выглядел моложе. Интересно, подумала она, выглядит ли и она сейчас моложе для него. Солнце ощущалось таким теплым там, где сияло наземь между деревьев, она чуть не забыла, что сидит на холодной земле.
– У всех есть замыслы, – сказала она, – и их у нас еще больше, когда нас кто-то слушает.
Однажды ночью, пока мужнина голова была еще под одеялами, он заговорил; и говорил так тихо, так долго, что она едва его слышала, сон оттаскивал ее прочь, она попала под его теплые чары; порою думала, что, услышь она то, что он сказал той ночью, вся ее жизнь сложилась бы иначе.
– Мне нравится делать две фотографии с одного и того же места на улице, – сказал он, – сначала фотоаппарат смотрит в одну сторону, а потом в другую. Точно так же, когда в лесу, если не повернешься и не обратишь внимания на ходу, никогда не распознаешь вех и поворотов на обратном пути. Я был моряком, а потом солдатом, а затем пристрастился к сцене – вот и узнал кой-чего о приходах и уходах.
