Она слышала, что мистер Дарвин каждый день предпринимал мыслительную прогулку – описывал долгую петлю по своему саду. Ему нравилось учитывать расстояние, но он не хотел отвлекаться на подсчет количества кругов, которые пройдет. Поэтому в начале дорожки он держал кучку камней и отпинывал один прочь всякий раз, когда проходил мимо нее, а потом, в конце, просто подсчитывал камни в новой кучке. Потеряться в мыслях, не потеряв места и не потеряв пути.
Она воображала приращение медленной перемены, терпенье отдельной черты, проявляющейся из поколения в поколение, оттенок, проступающий в шерсти, абрис кости или рогового вещества, выточенные временем и надобностью. Могучая убедительность пользы и масштаба, оттенка и очерка, словно бы накопленная мудрость. Все, что видим мы, выявляет эту настойчивую рассудительность, просеивающее благоусмотрение тысячелетий. Форма зуба, руки; шерсть, утрата шерсти; плавник, нога, жабры, легкие; медленный выбор между воздухом и водой, светом и сумраком. Молнии, потрескивающие поперек бесконечно глубоких каньонов наших мозгов. Сотворение наших ощущений, запечатленное во всем, что знаем мы и чувствуем; за тысячи лет накопление мельчайших восприятий, первобытные зимы, затмения, равноденствия, лавины, урожаи, дождь железного века, малый ледниковый период. И вот теперь, ожив в ней, – великолепие созерцания перемен, до которых никто не дожил и не видит их.
Все было постоянно, ничего постоянным не было, как будто имелся лишь один контекст, в котором употребимо слово «неизгладимый», – пределы одной человеческой жизни.
– А у вас есть с собой какие-нибудь ваши фотографии – взглянуть?
– В сумке, возможно, завалялась одна-две.
Она смотрела на его снимки улиц и лавочных витрин, за стеклами манекены, разодетые и ждущие события, какого никогда не случится, детали ковки, лестницы, дверные задвижки; там были улицы, которые она узнавала, и она знала, что их больше нет. Каждая черта горестной бездвижности. Она не могла определить, внутренне ли присуща меланхолия тому, что снималось, или это все фотограф, или сам акт фотографии. Что-то здесь имело отношение к обладанию, думала она, к признанию того, что никогда не может принадлежать тебе, как нет у нас права на эту ностальгию, и все же – ви́дением создается память, или присуждается память, или подтверждается память… Ей предстоит подумать об этом позже.
– Почему на улицах всегда никого нет? – спросила она.
– Если держать затвор открытым достаточно долго, все движущееся исчезает. – Или оставляет лишь след – заволакивание воздуха, сгущение света, выдох отсутствия.
Тогда она подумала несколько мыслей. Что труд всей жизни фотографа сводится лишь к немногим скольким-то минутам времени. И что можно бы сделать длинную выдержку – скажем, тридцать лет брака или семейной жизни в кухне, младенцы дорастают до взрослых, – а фотографическая пластина покажет лишь пустое помещение. Но оно не будет пустым, – напротив, оно будет полниться жизнью, незримой и реальной. И еще она подумала: однажды она глянет в зеркало и увидит у себя за спиной лишь пустую комнату. И еще: с очень, очень долгой выдержкой – скажем, быть может, вечностью, – возможно, мы появимся вновь.
Где еще может оказаться дух, как не запечатленным в материи? Почему науке так не терпится их разъединить? Дух испаряется из тела сам по себе, как вода испаряется из морской воды, оставляя по себе лишь пятно соли. Думать обо всем как о химическом нисколько ее не разубеждало – то не было противоречием. К чему ж еще льнуть духу, как не к материи?
Если стереть кого-то с изображения, это не сотрет памяти о том, что кто-то на этом месте был, не сотрет памяти об этом человеке или памяти этого человека.
Быть может, память умирает, когда умираем мы. Быть может, она испаряется, оставляя по себе свою соль.
Вот умер кто-то – и иной сам воздух.
Она приготовила мужу горячую ванну. Скользнула в воду у него за спиной и держала его в объятиях. Он теперь был такой худой. Они вместе сонно сидели в исходившей паром воде, как это бывало и раньше, пока он не заболел. В промежутке времени, какое понадобилось, чтобы вода остыла, там безмолвно, так мирно, опираясь на нее, он умер. Его бездвижность – невыразимое осквернение.
Она знала, что у них с мужем в конце было больше времени, чем у большинства; она знала, что всё в этом – в том, чтобы не умирать в одиночестве, не быть отнятым жестоко, силой. Она б никогда не сумела объяснить, никогда б не смогла вообразить такое время, когда у нее получилось бы объяснить все, чем он для нее был.
Лиа натянула на него одеяло. Оделась. Освободила себе местечко и легла с ним рядом. Что б она могла теперь ему дать? Она знала, что он бы для нее захотел: чтобы бездвижность переросла в покой. Не бездвижный – держимый.
