Небо насыщалось цветом, синева глубже, тьма проступала изнутри. В полях начал розоветь снег. Она ощущала утрату – целую жизнь ее – каждой ночи без него, их сообщенья, от тела к телу, даже во сне. Одиночество есть не пустота, а отрицание, со всею его мучительной точностью, его безусловностью; четкое, деятельное; во всей глубине детальности это величина, обратная любви, темная репродукция любви.
У фотографа было два жестяных фонаря; он их зажег, и от них немного повеяло теплом. Затем он вытащил из сумки гнутый кусок жести, выложил на него ветки, и с этим костерком им стало достаточно тепло.
Он ей рассказал о стеклянных пластинах и скорости срабатывания затвора, о том, как всех, кто был ему небезразличен, у него забрали, когда он все еще был молод, как ему никогда не удавалось зарабатывать столько, чтобы подумать о семье, как хотелось ему запечатлеть всё, пока оно не исчезло.
Закутанная и целомудренная, отдалась она блуждающей сокровенности их разговора; страхи, проговариваемые вслух, чтоб их можно было отбросить; скорбь по, благодарность за, все, что она потеряла. И непрошено, безошибочно – необъяснимо – ее осветило изнутри наделенностью – позволением или даже молением: отбросить одиночество.
Они выговаривали свои секреты на опушке зимнего леса, в мире типа, семейства, рода, вида; в том мире, где весной возникнут поденки, – порядок, которому 350 миллионов лет, однако срок жизни у самки пять минут, у самца двое суток. Разговаривали они в долгой выдержке времени – 4,5 миллиарда лет земной истории: присутствие людей едва ли дольше мысли. Дрейф материков, умеренные леса Антарктики, сырые и зеленые; пустыни, кишащие водной живностью, наступление пастбищных угодий, цветущих растений, ноги-столбы диплодока, возникновение глаз, плавников, ног, легких. Сотрясенная метеоритом Земля; заря черного дня, дождь вулканического стекла, леса опалены и затоплены; следом эпоха папоротников. Свой след оставляет инопланетный иридий, миллион лет сжимается в сантиметр толщи горных пород. По векам кристаллизуется наледь времени. Поток льда нарастает, как бездвижность. Мерзлое течение толкает и истирает, несет и сокрушает, взламывает и сворачивает, подбирает и опускает, медленное неистовство и его же медленное восстановление – широкие долины, сладкие травы высотных пастбищ, реки оседают на свои ложа. В шири льда раной или колодцем открывается
Он у нее спросил, где она живет, и, когда она заговорила, они посмотрели через поля на город, болото, кишащее жизнью, с вонью его и горестью, гамом и превосхождением. В смысле эволюции никогда не существовало никакого первого человека, но мог бы оказаться, вдруг сообразила Лиа, последний. И так же внезапно – потрясающая мысль, что и она не так уж стара, чтобы родить ребенка. Возможность в ней возросла из такой глуби, так надолго забытая, как будто она ее никогда и не знала. Быть может, подумала она, сына. Питер, так звали ее мужа, имя, которое носил его призрак. Объяла ее нежность, фантазия, надежда. Казалось – в тот миг, – будто между нежностью и надеждой никакой разницы нет.
Лию наполнял покой, когда она проснулась, опираясь спиною на крепкую его силу. Ветер замедлился до просто воздуха, и лес был громаден молчанием. Отчетливый зимний свет – пленка синевы и румянца исхода дня – держал голые ветки; снег, все еще нежный, спархивал, как звездочки, прибавляя собственного безмолвия. Но в нее просочился холод от земли, и солнце уже было низко. Времени осталось еле-еле на то, чтобы добраться домой до темна, красивая прогулка в подвешенном свете сгущавшихся сумерек.
– Пойдете со мной домой? Я могу сделать нам хороший ужин.
Лиа подумала о том, как сидит он за ее кухонным столиком. И подумала о своей комнатке за кухней, с ее узкой кроватью и светом лампы.
Фотограф не ответил, вероятно, тоже уснул. Она повернулась его разбудить. Она опиралась спиною на дерево, в снегу рядом с нею – лишь очертание его тяжести, теневой отпечаток его, словно оленья лежка. Легкий, как тень. Затем она увидела тропу, которой ушел он, следы его приглушены, затем исчезают, а снег падает на чистое поле.
Она вообразила, как несет свой фотоаппарат, в его черном саване и почти такой же высокий, как и он сам, на плече, так один человек несет другого.
Она увидела, что ранец ей он набил растопкой.
Медленно, от сумерек до темна, весь пейзаж вокруг изменился как бы изнутри, что-то вроде постижения, как выражение на лице. Небо и снег затлели, а длинные травы над высотою снега и деревья за нею были монументальны, как каменные. Никакого света не любила она больше зимних сумерек. За спиной у нее деревья были узорочьем, трельяжем против неба, древние деревья, что были еще и деревьями ее детства.
Томление никогда прежде не чувствовалось вот так, ярким заревом между светом и темнотой. Никогда не понимала она, что у ее томленья может быть цель.
