Они не обратили внимания, когда владелец кафе запер переднюю дверь и принялся подметать вокруг них пол. Ее забытый чай настоялся до черноты, которую невозможно пить. Его стакан давно отпотел, оставив на столе свою бледную луну.
В квартире у них всегда было холодно. Ни газа, ни горячей воды; вскоре не останется даже памяти о них. Всегда одна и та же лобовая стратегия, думал Пааво, держать нас в такой заботе о том, чтоб оставаться в живых, чтобы мы забыли о самой жизни. В темноте, даже когда рот Софии был у его уха, пела она едва ли не слишком тихо, чтобы кто-то слышал. Пааво мог бы вложить вариацию этой мелодической линии в уста певицы в концертном зале – если б стер слова поэта, изменил порядок нот, чтобы уничтожить намек на гимн, поменял длительности; то есть если бы переделал всё. Ревизия, в каждой своей ноте неузнаваемая по отношению к оригиналу; сатира.
Он учился менять соотношение своей паранойи; не так бояться комитета вдали – тех, кто издает распоряжения, – а скорее опасаться тех, кто эти распоряжения выполняет. Чем больше успех за рубежом, тем неустойчивей положение; когда публика устраивает овацию – это проклятие. И нет смысла предсказывать преступление. К обычным и-прочая дихотомиям – чепуховым, опасным, священным, сентиментальным – всегда подмешивали что-то такое, о чем он никогда не думал, вечно в нарушении некий элемент непредсказуемости, степень вредительства, в которой его обвиняли; всегда неконтролируемый элемент в обширной периодической таблице человеческих элементов: эйфории, томленья, сожаления и худшей разновидности памяти – жажды мести. Тем не менее Союз композиторов разрешал ему сочинять музыку к фильмам. Это было безвредно, рассуждали они, никто не ходит в кино слушать музыку.
Они могли отнять у него репутацию, заработок, могли подвергать его цензуре, впутывать и высылать. Однако Пааво отказывался верить, будто они б могли заставить Софию прекратить петь – голой, сплетенной с ним – псалом ему на ухо.
В концертном зале удивился даже Пааво: напряжение, от которого стискивает дыхание, надвигается на слушателя и отступает, изуверская сокровенность, различие между тишиной, которая починяет, и тишиной, которая потрошит, точность испаряется так медленно, что невозможно различить, слушает ли человек все еще ноту, или он уже слышит пустой воздух. Ну, пустого воздуха не бывает. Разве что, может, в Антарктике. Нет, даже там – за порогом слышимости, однако никогда не достигая нуля полного отсутствия, вечный след нескольких десятков голосов, шум палатки, дышащей на ветру, ветра. Сидит в последнем ряду, уши его неисправны. Не бывает тишины. Утишенное; но не тишина.
Софии снились кошмары:
– У тебя эти кошмары, потому что в квартире так холодно, – сказал Пааво.
Иногда она просыпалась ночью, и младенец, настроенный на ее материнскую длину волны, тоже с плачем просыпался.
– Мои кошмары никогда не будят младенца, – сказал он.
Но оба они знали: это потому, что он теперь вообще едва ли спит.
Сны у Софии были полными, кинематографичными, их драматургия выверена до последней детали. Она принялась их записывать, чтобы вести им какой-то учет.
– Может, тебе стоит продавать их как сценарии, – сказал он.
В те дни они постоянно шутили, поскольку были в таком ужасе.
Они стали тогда комедийным дуэтом, сплавом, так оно крепче.
Наконец явились ночные гости – в громадных своих шинелях и с тем утружденным видом, что подразумевал: тем, кого они пришли обвинять, допрашивать, стращать, изгонять, хватает наглости причинять им такие докучливые неудобства. В узеньком коридорчике они заняли собой все пространство, не продохнуть; гавкали или говорили почти неслышно, с преувеличенной заботливостью, их здоровенные гангстерские пальто, казалось, приглушали звук, и он осознал, что они подстрекают его к тому, чтобы он попросил их повторить, оправдание тому, чтобы сказать далеко не один раз, пробормотать, как бы случайно вспомнив.
– Пора валить.
Внезапно бюрократия оказалась тем, что движется с высокой скоростью; им без промедления выписали правильные документы и приказали освободить квартиру. И были также бумаги и процедуры на партитуры Пааво, нужное заверение и печать, даже на его собственный чемодан для его вынужденной эмиграции.
