Он пожелал им спокойной ночи, и они снова вышли на улицу. Было уже поздно, и с моря дул холодный ветер. Пока они стояли в аптеке, рука Мари – цепко – не покидала изгиба Хертиного локтя. Теперь Херта почувствовала, как хватка подруги ослабевает. Мари посмотрела на Херту с робкой улыбкой.
– Возможно, он вовсе тебя не признал, может, он просто добрый человек, – произнесла Херта.
Но обе они знали, что их обнаружили.
– Можно сочинить тысячу историй, объясняющих любезность этого фармацевта, – сказала Мари.
– Как можно объяснить, – согласилась Херта, – доброту любого чужака.
– Наверное, ему известно, что означает бежать от скандала, возможно, он сюда приехал, потому что влюбился в англичанку, возможно, у нее – или у него – уже были супруги, когда они встретились… – проговорила Мари.
– Быть может, он вдовец, – сказала Херта, – хотя выглядел он чересчур молодо.
Они шли дальше, Мари по-прежнему держалась за руку Херты.
– Нам в самом деле нужно свое мучение, чтобы научиться быть добрыми? – спросила Мари.
– Думаю, наверное, да, – ответила Херта.
– Это мрачная мысль, – сказала Мари. Помолчала. – Я в это не верю.
Морской воздух оказывает действие, подумала Херта. Мари никогда не уступит им победу своей озлобленностью. Она уже наполовину вышла из их зеркала.
Им потребовалось всего несколько минут, чтобы дойти до окраины деревни, а оттуда – лишь короткая прогулка среди деревьев до мельничного дома.
Сразу перед тем, как выйти на тропу через лесок, они остановились и повернулись, чтобы в последний раз взглянуть на море. Никому никогда не удавалось разделить свет луны и море – свет от ее отраженной поверхности – или, конечно же, лунный свет и луну. В той же мере, как никто никогда б не смог отделить луну от приливов или от той силы, что действует на них обоих. Сила существует всегда, держат ли друг друга два одушевленных или неодушевленных предмета, или же что-то одушевленное держит что-то, лишенное воли или желанья: яблоко в руке. Море так старо, почти так же старо, как Земля, думала Херта, а Луна – насколько стара Луна? Когда-нибудь они узнают ответ; и столько всего существует такого, что она бы хотела расчислить сама, вроде вероятностей в формациях природы на случайных, вроде тех, какие образуют волны на песке… Но пока нужно выполнять другие задачи, понасущнее.
– О чем думаешь? – спросила Мари.
– О силе, – ответила Херта.
– Кто-нибудь однажды докопается до сути.
– Или взберется к ней, – сказала Херта.
Хорошо это было, посмеяться. Они все еще довольно молоды – однако такие старые подруги.
Перед сном они обычно читали девочкам, а потом – друг дружке, пока Мари не закрывала глаза.
– Спасибо тебе, – сказала Мари, – что предложила мне приехать.
– Ты была права, что приехала, – сказала Херта.
– Это
Они снова рассмеялись.
– Только женщина-ученый додумается до того, чтобы месяцами помешивать котел, – сказала Херта.
– Взбаламучивать его, – сказала Мари.
Они взглянули на море в последний раз. Можно было почти что поверить, будто Парижа не существует.
– Вот увидишь, – промолвила Херта, – молодые женщины убедятся, что ты чудесна, они поймут – в точности, – почему мы обязаны настаивать на любви.
Мари покачала головой.
– Даже твои дочери, – сказала Херта. – Даже Пьер.
И вот тут Мари расплакалась.
Херта держала в объятиях подругу, а соленый ветер и зелень леса держали обеих.
– Дурой я была, – промолвила Мари, – раз думала, будто найду такое счастье дважды.
Херта утешала женщин всю свою жизнь; она давала прибежище, ей давали прибежище. Ей было семь, когда умер ее отец-поляк. Она помогла матери вырастить семерых братьев и сестер. У Херты были дочери – своя и приемная. Она сражалась за права женщин и возвращала к жизни голодных забастовщиц. Она знала, какими разными слезами плачут женщины, и понимала, что именно за слезы сейчас у Мари: они были не по тому, чтобы дважды отыскать себе счастье, и даже не слезы унижения или ярости на несправедливость; плакала она потому, что есть такой миг, когда женщине кажется, будто она утратила свою последнюю возможность. Великая скорбь в жизни.
– Ты могла поверить в счастье, потому что знала его, – сказала Херта. – Когда ты вообще сдавалась, если во что-то верила? Они хотят, чтобы мы заключили эту сделку, всегда одну и ту же, в ущерб самим себе – одна часть нас за счет другой. Разумеется, мы должны их опровергнуть. И если даже нам не удастся, сделать это все равно правильно. А кроме того, – язвительно добавила она, – ты ездила в Швецию и сидела напротив короля, и никто не сумел тебе помешать.
Они почти уже вернулись. Увидели свет в окнах. Небо над деревьями было напитано звездами. Насыщенный раствор. Карта времени.
Минутку они постояли перед тем, как зайти в дом.
Херта думала о падении Вавилона, как жрецы остались одни в опустевшем городе, чтобы продолжать свою работу, добросовестно записывая те перемены, какие наблюдали в небесах. Много лет следили за ними, пока со временем звезды и планеты не проявили свой математический порядок. Вера ли подводит нас к восприятию порядка – или это порядок убеждает нас?
