Херта сидела на пляже в Хайклиффе, словно каменное божество, прекрасная, весомая, знающая; Мари же лежала подле нее, кучей тряпья, привидением, подношением. Мари пожертвовали толпе, и Херта знала, что означает, когда тебе дают прибежище. Они разорили ее, думала Херта, содрали с ее подруги все начисто, оставили лишь этот вот скелет, наконец-то уснувший на одеяле возле нее, пока не повторяющееся, не прекращающееся море все накатывало и накатывало. За детьми присматривала верная мисс Мэнли – она счастлива думать, что уставшая от битв мадам Мари Кюри отдыхает. Можно разглядеть, какими женщинами станут дочери Мари, думала Херта, каждая отражает какую-то сторону ее подруги, непреклонную и игривую, как два элемента, разделенные и очищенные. Дочери Мари переживут их, они изменят мир, отомстят за свою мать и за всех женщин, кого воспринимали как тело или мозг, но никогда не как душу[30]. Они отомстят и за Хертину дочь-суфражистку, в тот самый миг запертую в тюрьму Холлоуэй за то, что протестовала[31]. Они никогда не перестанут говорить то, что правильно. Платье и платок Мари шелестели от бриза, но сама она спала, наималейшая, безжизненная, словно нечто отметенное в сторону, брошенное. Боже мой, думала Херта, глядя сверху вниз на свою подругу, что они с тобой сделали – просто за то, что влюблена. Мари была маленьким бойцом в военном лагере, где всем заправляют мужчины, ей всегда придется доказывать свою состоятельность. Как мы все устали, думала Херта, от упорной нужды говорить то, что правильно.
Пришла мисс Мэнли – сказать им, что пора ужинать. Разбудим мадам? Нет, ответила Херта, пускай спит, пускай спит, я тут с ней посижу, пока не проснется. Оставьте нам что-нибудь теплое. И мисс Мэнли, улыбнувшись в полнейшем согласии, кивнула.
Мари когда-то говорила Херте, что держит крохотное количество радия в банке у своей подушки. Проснувшись среди ночи, она могла лежать в постели, омываемая лунным светом, который обнаружила в смоляной руде. Никто на самом деле не верил, что он там есть. Кроме Пьера, конечно. Но именно она в снегах среди богемских сосен помешивала в котле недели напролет.
Теперь Мари пересекла Канал из Кале незамеченной, под вуалью и под своим девическим именем, Мария Склодовска, – доказательство, если они вообще нужны, что истина – единственная личина, потребная в растленном мире. Парижские газеты уже замеряли размеры ее головы и черт в попытке разоблачить расовую злокачественность, теперь она была иностранкой, лазутчицей-вырожденкой, кто, говорили они – теперь то уж это просто наглядно ясно, – к тому же лишила своего покойного французского мужа ему по праву полагающегося титула как единственного открывателя нового элемента; и чье несгибаемое стремление приехать во Францию сводилось к тому, чтобы стать расчетливой вдовой, нацелившейся на то, чтобы переманить некогда святого мужа у его святой жены. И наконец, насчет вашей второй Нобелевской премии, госпожа Кюри, – мы просим, чтобы вы постыдились и не принимали ее либо не посещали церемонию. Ланжевен писал в газеты в ее защиту, дрался на дуэлях, чтобы восстановить честь их обоих[32], но было уже слишком поздно, миг, когда волки почуяли кровь.
А вот теперь – Херта все устроила – всем им предстояло провести август вместе, укромно и безопасно в Хайклиффе; наконец-то дочери Мари могут побыть со своей матерью, без всякой травли, на заброшенной мельнице в лесу Чутон-Глен. Они во всем преуспели, никто не знал, где они, Херта в этом была уверена, а ее подруге можно было поправлять здоровье и спокойствием леса, и морским воздухом. Само их бытие здесь, необнаруженными, стало плевком в глаза угнетателю. И Херта знала: нет снадобья важнее, чем знать, что на свете кто-то знает самое твое сердце и защитит тебя. Без всякой иронии, думала Херта, матери всех стран, соединяйтесь.
Всего один был миг непокоя.
Однажды вечером они зашли в аптеку по пути домой с пляжа – посмотреть, не найдется ли чего, чтобы помочь Мари спать.
Покупателей внутри не было. Аптекарь читал газету. Поднял голову, и Херта объяснила, что им нужно.
– Это вам самой? – спросил аптекарь.
Херта отметила акцент.
– Нет, – ответила она, – моей подруге.
Тогда он взглянул на Мари, и Херта вдруг поняла, что они встретили единственного аптекаря-француза во всем Дорсете.
– Есть травяные чаи, которые хорошо помогут вашей подруге, – быстро произнес аптекарь.
Он направил их к нужной полке и выбрал одну жестянку.
– Совершенно безопасно, – сказал он, глядя на Херту, а не на Мари. – Я бы предложил это средство даже собственной матери. Сам его принимаю. А простейшее – часто лучшее.
Херта кивнула.
– Дам вам попробовать образец. Если на вашу подругу подействует, придете за добавкой.
Он завернул жестянку и протянул Херте.
– Бесплатно, – произнес он.
– Кому мы обязаны такой любезностью? – спросила Херта.
– Меня зовут Маркус – но я тут временно, обычно я работаю в лавке на севере.
