Багой старался поймать взглядом фигуру Александра. Ему удалось это на мгновение, когда траурная вереница повернула, запестрев многоцветием на изломе. Больше всего на свете Багою хотелось сейчас быть рядом с царем, забрать его боль, переложить на свои плечи тяжесть потери. Перс думал, что отдал бы многое, что вернуть все назад. Он согласен был бы вновь терпеть насмешки Гефестиона, вновь оказаться рабом, если бы это вернуло прежнего Александра. Мир, ставший таким привычным за последние восемь лет менялся, осыпался пылью, превращаясь в зыбкое песчаное настоящее. Свобода, о которой Багой даже боялся мечтать, тяготила его. Он просто не знал, что с ней делать. Смерть Гефестиона разбила столь привычное в мелкие обломки, которые нельзя собрать. Они крошились, словно ветхие ракушки и больно ранили острыми краями. Багой понимал, Александр изменился. Изменился навсегда. Необузданное стремление к свершениям, пугающий гибрис превратились в унылую необходимость движения. Александр все еще говорил про Карфаген, но глаза его уже не загорались ненасытной жаждой опасности. Александр и его Гефестион, царь и его хилиарх, «я» и второе «я» - они были также неразделимы, как вино и вода, как утро и день, как аромат благовоний и воздух. Один думал о завоеваниях, другой – что после с ними делать. Один строил храм, другой подводил под него фундамент. Один бросал семя, второй заботливо прикрывал его землей.
Мысли Багоя незаметно перетекли ко дворцу. Подарок Александра, капризно возвышавшийся в четырех стадиях от царского, сочащийся роскошью и пропитанный развратом. Он казался приютом одиночества среди сотен слуг, и хозяин чувствовал себя в нем отвергнутым скитальцем. Он словно потерял смысл жизни, да и сам потерялся в ней. Александр вызывал его все реже, сливался с ним жестче, а после сразу засыпал, словно связь эта была просто так, между прочим. Раньше он жил у ног царя, просиживая ночи в каком-нибудь углу в ожидании его возвращения, а теперь должен был спрашивать позволения остаться. Раньше хватало нескольких умелых касаний, чтобы завладеть Александром, а теперь Багой все чаще готов был кричать от отчаяния в слепых попытках растаять каменное тело.
Мысли перса прервал утробный вой авлосов, разрываемый дикими стенаниями плакальщиц. Аристандр в тонких одеждах из отбеленной шерсти взошел к алтарю и вознес к небу руки. Он произносил молитву, заунывно растягивая слова, призывая богов снизойти на землю. Монотонно перечисляя подвиги усопшего, гадатель молил небожителей оказать ему почести в царстве мертвых. Словно подтверждая его слова, временами блеял баран, вытягивая увитую лентами цветов шею. Потрясая магическим жезлом, прорицатель воззвал к бессмертным принять жертвенную кровь животного. Баран вновь заблеял, словно прося о том же.
Аристандр уже приготовился вонзить ритуальный нож, но запнулся, видя, как в сторону Александра, спотыкаясь, бежит человек. Он размахивал руками и что-то кричал. Царь прищурился, но пелена пыли не позволяла узнать гонца.
- Филипп?! – воскликнул Пердикка, наконец разглядев в бегущем одного из царских друзей.
- Филипп, - неопределенно согласился Александр, поднимаясь на встречу гонцу.
Грек рухнул царю в ноги, не в силах произнести ни одного слова.
- Воды! – потребовал царь, склоняясь к товарищу.
- Пиф..фия, - шептал Филипп, - Амон… Геф…гефе…стиона… бог..гом!
- Что-о-о?! – не веря услышанному переспросил Александр.
Филипп выудил из-за пазухи что-то, старательно обернутое в синюю с золотом ткань. Пока Александр разглядывал литую золотую табличку, испещренную мелкими символами, гонец жадно поглощал воду. Он пил так, словно терзался жаждой вот уже лет десять и боялся, что еще столько же не увидит вновь. Отдышавшись чуть-чуть, Филипп шатаясь встал.
- Что здесь написано? – пытал его Александр. – Жрецы открыли тебе?
- Да! Пифия в оазисе Сантария сказала, что Амон повелевает признать Гефестиона, сына Аминты богом! Ее послание записано здесь! Я так счастлив, Александр!
Слезы заструились по щекам царя. Он стиснул Филиппа в объятьях, без устали повторяя:
- Я знал! Я знал! Знал!
Золотой лавровый венок соскользнул с головы Александра, но царь даже не заметил этого.
- Недолго, - прошептал Птолемей.
- Что? – переспросил Пердикка. – Я не расслышал.
- Плохой признак, - ответил Лагид.
- Брось, - отмахнулся Пердикка. – Все посходили с ума, во всем и везде видят злой рок.
- Пусть так. И да пошлют ему боги долгую жизнь.
Александр не мог говорить. Волнение комом застряло в груди, лишая голоса. Он с трудом смог распорядиться, чтобы волю Амона огласили подданным. Царь слышал, как все дальше и дальше кричали глашатаи, им вторили толмачи, оповещая всех о божественной воле. Взрывы радостных возгласов волной разливались по окрестностям. Багой стиснул на груди ладони. «Ахурамазда (1), - прошептал он. – Благодарю тебя. Ты признал его богом. Александр не будет одинок. Благодарю тебя».
- Боги плодятся на глазах, - недовольно пробубнил Мелеагр. – Интересно, сколько это может стоить?
- Ты подумываешь заплатить? – не глядя на него, спросил Эвмен.
