- Видишь, - Анаксарх продолжал говорить спокойно. – Коли ты сам произнес это, значит об этом думаешь.
Царь почти захлебнулся гневом, но философ не спеша положил в рот орех и начал медленно пережевывать, позволяя Александру негодовать. Македонец смел со стола посуду, расшвыряв по полу.
- Никто никогда не смел обвинить меня в трусости!
Грек взял со стола упавший финик, надкусил его и, разглядывая косточку, сказал.
- Никто не смеет и до сих пор. Разве что ты сам. Я не берусь судить обо всех подданных твоей огромной империи в этом вопросе, но не удивлюсь известию об очередных провидцах какого-нибудь еще города. Хочу спросить тебя, Александр, ты никогда не думал о халдеях, живущих в Карфагене или обитающих на Сицилии? А, ведь, если я не ошибаюсь, это земли входят в твои планы?
Царь не ответил, и тень сдвинутых бровей опустилась на глаза.
- Давай по чести, Александр, - продолжил Анаксарх. – Хоть это не в моих правилах, я повторюсь. Ты – величайший из героев. Ты объявил себя сыном Амона.
Тут философ поперхнулся, и легкий оттенок усмешки блеснул в его глазах.
- Амон, - овладев собой, продолжил грек, - объявил тебя своим сыном. Следовательно, ты – бог, - произнес Анаксарх. От царя ускользнуло некоторое напряжение говорящего.
- Это так, - Александр немного склонил голову к плечу.
- Ты – потомок и вершина Ахиллесовой линии.
- И? – поза царя стала надменной, взгляд потяжелел.
Грек встал, медленно обошел кресло царя.
- Ахиллес жаждал славы и вошел в Трою через Скейские Ворота. Тебе это известно. Чаша его жизни опрокинулась, наполнив чашу бессмертия, а ее нельзя ни испить, ни исчерпать. Страх остаться бесславным смертным превзошел страх самой смерти. Да и был ли он ему ведом? Но мимрмидонцу была ведома судьба. Великие сражения ты оставил позади. Мужество безумца, где оно теперь? Ты боишься протянуть руку, чтобы взять свое, спрашивая разрешения у кого угодно. Показав уязвимое место, ты позволишь всем тыкать в него копьем, пока не истечешь кровью на задворках империи. Власть не прощает слабости. Не мне тебя учить.
Царь вскочил, вскинул голову. Молнии метнулись в глазах, осыпавшись по щекам багровеющими пятнами.
- Я – царь царей! – голос Александра сорвался. – Я завоевал этот мир!
Философ перебил, чуть повысив голос.
- Теперь мир завоевывает тебя. Бессмертие дается избранным, и даже смерть не в силах что-либо изменить. Проливши честь в пыль, вряд ли сможешь после отделить ее.
- Ты явился, чтобы сказать мне это?
- И за этим тоже. Вавилон не просто город. Это город царей. Ты сам признал это. Он не звал тебя и в первый раз, но разве ты думал об этом? Вкусивши мягкого пирога, разве мечтают о черствых крохах?
Уходя, Анаксарх столкнулся с темнокожим рабом, несущим поднос с ароматной запеченной рыбой. Философ остановился и, не оборачиваясь, сказал своим обычным до тонкостей рассчитанным тоном:
- Если болезнь поразит голову, нет смысла вскрывать гнойник на хвосте. Подумай об этом, Александр.
(1) Плефр – длина, равная приблизительно 30 метрам.
ГЛАВА 5.
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КОСТЕР.
Утренние птицы гнали ночь. Опасливо озираясь, она ползла прочь, прячась в уголках и укромных местах. Загнанная в щели темнота таяла, впитываясь в камни и просачиваясь сквозь пробуждающуюся землю. Александр устало поднялся от стола и остановился напротив окна. Монотонные крики торговцев будили день, и он лениво расползался, окрашивая мир пока еще бесцветными красками. Царь задумался, скользя безучастным взглядом по темным пятнам оконных проемов. Жизнь вместе с империями, войнами, запахами и звуками казалась бессмысленной и остановившейся. «Уже нет Гефестиона, - подумал Александр, - не станет и меня, а Вавилону ровным счетом наплевать, кто после будет потрясать оружием, сплевывая кровавые брызги под его стенами».
- Ненавижу тебя! – вырвалось из груди. – Ты не стоишь того, что требуешь в уплату за свою благосклонность!
- Повелитель, - позвал Багой, встрепенувшись со стола, на краю которого дремал.
- Багой, - Александр повернулся, и перс увидел слезы, соскользнувшие из распухших красных глаз. – Что должен чувствовать тот, чья мечта превратилась в пыль? Я стремился к Вавилону всю жизнь, а теперь вижу, что мечта – это лишь груда старых промасленных камней.
- Любой город – это камни. Лишь правители делают их мечтой, наделяя смыслом. Камни становятся символом, и люди стремятся к обладанию им.
- Но ведь ты счастлив, вернувшись сюда?
- Я покинул его рабом, спасаясь вместе с хозяином, а вернулся свободным человеком. Я был лишь мальчиком для услад, безропотно склоняющимся перед тем, кто обладал мной, а теперь склоняюсь лишь перед тобой, и только потому, что сам хочу того. Сколько бы не прошло времени, я явлюсь по первому зову, потому что до конца дней буду считать тебя повелителем.
Перс упал на колени, склоняясь к самому полу.
- Прими этот жест, как проявление величайшего уважения и преклонения перед тобой, ибо он идет от самого сердца.
Улыбка благодарно подернула краешки губ царя, но тут же исчезла, словно скатившиеся слезы стерли ее.
