Когда нет прощения полностью

Ильза подхватила свое ведро с водой. Франц вдыхал аромат заморской папиросы, несомненно, лучшей, чем из запасов, предназначенных для высокопоставленных партийных функционеров и сделанных при этом из болгарского табака. «Они заботятся о себе, победители, победители всегда заботятся о себе», – думал он, возбужденный и одновременно пассивный. Он испытывал странное удовлетворение, распространявшее во всем его существе блаженную усталость, похожее на удовольствие после занятий любовью – когда руки и ноги целы, а женщина сияет чистотой. За час до этого Блаш, грязная собака из отряда особого наблюдения, собиравшийся, хотя и с опозданием, сесть на свой велосипед, с мешком за плечами, увешанный сумками, запасшийся деньгами и фальшивыми документами, неожиданно увидел прямо перед собой дуло револьвера и одновременно со словами калеки: «Счастливого пути, герр Блаш!» – услышал трубы Страшного Суда… Сейчас этим партийным негодяем занимаются муравьи. «Я сделал это! – посмеивался Франц про себя. – Моя война закончена. Хорошо!»

Удивительная лужайка! О густой траве заботились так, как нигде в мире о людях! Подстригали, поливали каждый день, конечно, подкармливали химическими удобрениями… Лужайка полого спускалась к реке, на другом берегу которой виднелись окруженными садами виллы. Черт возьми! До вчерашнего дня люди здесь жили припеваючи. Для них слова «Великий Рейх в опасности» оставались пустыми!

Во всех войнах есть тыл, который держится лучше, чем фронты, тыл, исполненный благородных помыслов, уюта и удачных сделок, – без которого всеобщее безумие не было бы полным… В разгар сезона калифорнийские пляжи выставляют напоказ свой урожай хорошеньких женщин с блестящими ляжками, это в порядке вещей… И потом, следует, наверно искать философского утешения в том, что пока одни подыхают, другие живут, и это явно лучше, чем полный конец света… Но уже невозможно рассуждать разумно, не скатываясь в абсурд! Думая так, Ален испытывал к калифорнийкам снисхождение, смешанное с желанием; какая связь между ними и людьми здесь, этими сливками работорговли? Алена раздирали противоречивые мысли. Соседняя вилла принадлежала какому-то штандартенфюреру (убить без разговоров!), говорили, что две его дочки очаровательны… Вы считаете, они невиновны? Невиновны? Он пожелал им попасть в руки самых отпетых каторжников и тут же смутился этой мысли… Я озверел, я тоже?

Проснувшись в чистой постели, Ален побрился. Новая одежда была ему велика, зато она была тщательно отутюжена, а материал великолепен… Пасторальный пейзаж в трех десятках километров от мертвого города, ковры на полу, возможность расположиться в прекрасном доме цивилизованного человека… Впрочем, этот цивилизованный та еще каналья: герр пастор, лютеранин и к тому же нацист, заплывший жиром христианин, благословлявший палачей, он брел теперь где-то дорогами разрушения… Ален расположился перед распятием; лицо Христа искажала печаль. «И на тебя, Назареянин, наплевал этот пастырь твоего стада скотов!»