– Возможно, – сказала дама. – У каждого свои признаки… Посмотрите на эту черную птицу, вон там, она летит за кораблем… Не правда ли, романтично?
Одинокая птица в океане действительно выглядела «романтично». Второй раз Дарью охватило беспокойство; но очарованная, убаюканная волнами, вызывавшими в ней чувство свободы и смутную потребность любить весь мир, Дарья отогнала заботы. «Посмотрим, когда сойдем на берег…» На самом деле все было просто; это лишь случайные попутчики; Дарья не думала, что за ней следят.
Чтобы сэкономить доллары, ей следовало торопиться. Американские города, через которые она проезжала, могли бы поразить ее, если бы она не пребывала в счастливом оцепенении, и весь ее практический ум был подчинен одному – движению к цели. Эта гигантская цивилизация, эти вертикальные города, где прохожий чувствует себя незначительным, одним из многих, неожиданно осознает, что реальный мир принадлежит ему и, одновременно, что ему не принадлежит ничто, ибо он сам – ничто, лишь атом во вселенной; эти толпы так хорошо одеты, такие озабоченные, улыбчивые и одновременно суровые… Атомы не ведают о себе и о других атомах, даже в стали, где так тесно соприкасаются друг с другом… Дарья шла по улицам. На углу Бродвея ее поприветствовал Винифред; в тот же день в метро в трех метрах от себя она увидела Островецкого, он ее не заметил. Подобные столкновения атомов должны были насторожить. Путешественница предприняла меры маниакальной предосторожности, забегала в лифты, решительным шагом беглеца проходила по коридорам шестидесятого этажа, с высоты небоскреба смотрела на мегаполис чудесных сталагмитов, зияющие врата континента, куда бы бросилась вся несчастная Европа, если бы могла… Небо и море были серые, как слезы. Если бы в этот момент на железобетонных высотах показался голый череп Островецкого, Дарья бы сбежала по балюстраде и нырнула в огромную человеческую пустоту… Одинокую среди немногих зевак в плохую погоду, ее поддерживал энтузиазм, который сильнее отчаяния. Мощь людей подобна океану. Остается лишь излечить людей…
Она видела равнины, царство злаков; умывальники на маленьких станциях сияли чистотой; газеты на сорока страницах обещали самый изысканный комфорт по самым низким ценам, роскошь стандартизированных туалетов, мельтешение маленьких объявлений рядом с подробными рассказами о голоде и мрачных убийствах на других континентах… Пусть это покажется естественным, приемлемым тем, кто путешествует из одного полушария в другое, это огорчительно, но, возможно, не более загадочно, чем физическое состояние людей, выходящих из жилища, где только что, после напрасных мук агонии упокоился кто-то очень дорогой, очень великий, незаменимый… Или это доказательство тотального абсурда? Неизлечимого безумия нашей души, жаждущей справедливости, покоя, милосердия, понятий, чуждых океанам и планетам? Без равновесия, необходимого ритма, музыкальной гармонии существовали ли бы океаны и планеты? Чем был бы наш разум, милосердие, если бы они не были связаны с поисками ослепительного равновесия, присущего звездам, структуре атома, точным пропорциям переброшенных через реки мостов? Не раз Дарья, проезжая по прекрасным дорогам мимо развешанного рядами белья перед бедными домиками, сдерживала смех и слезы, немыслимо счастливая, отгоняя упорную тоску, по-детски отвечая на все вопросы: «Они живут!
Они живут! Это прекрасно, когда миллионы людей живут, в то время как…»
Ее надежда зиждилась на двух адресах в США. Если обе эти нити оборвутся, что будет? Ничего! Она хранила их в памяти долгие годы, и вот память ее подвела: однажды утром она не смогла их вспомнить, играя сама с собой, потому что была уверена, что записала их, зашифровав, в свою записную книжку и, открытым текстом, но переставив буквы, на обратной стороне стельки. Первый адрес, в Бруклине, уже не существовал, рассеялся, как дым среди дымов Нью-Йорка. От этого Дарья почувствовала себя еще более счастливой, если только это состояние трагической и восторженной эйфории можно было назвать счастьем. «Я согласна исчезнуть…» Здесь я никому не нужна, почти не нужна даже самой себе. Исчезнуть в мире, где ничто не исчезает, где выстрел в висок значит столь же мало, что и чирканье спички, исчезнуть на подъеме переполняющей меня энергии, должно быть, горько, на самом деле это не означало бы утрату надежды.
