Белые облака неожиданно расступились, показались позолоченные холмы, самолет склонился над ожившей картой, вокруг розовых церквей лежал город, одинокий город на бесплодной земле – не походивший ни на какой другой город в мире, уснувший на закате, розовый, словно закат, окруженный пустыней, предоставленный тихому бытию… Тяжело нагруженные ослики мелкими осторожными шагами брели по улицам в акварельных тонах. Металлические скобы на окнах, широкие навесы над узенькими тротуарами… Старинная мостовая; за каждой дверью открывалась другая, деревянная, с резьбой в виде листьев. Очарованный город. Куски мяса цвета темной крови на прилавках в сумраке магазинов притягивали взор. Мясная лавка носила название «Райский цветок». Маленький чернявый мужчина нес на плече чемодан Дарьи, он мог быть черным, грязным ангелом с твердыми мускулами, с очень пылким и чистым сердечком… Униженный и гордый; такими, наверно, должны быть ангелы, когда воплощаются в маленьких индейцев.
Над прямоугольной площадью сияли в прозрачной небесной синеве белые купола, словно на старинном празднике. Высились вековые деревья, над ними старые башни кафедрального собора купались в ясном небе, бесконечном и таком чистом, таком богатом переливами цвета. Раздались крики птиц, которых что-то вспугнуло, легионы крыльев описали кривую воздушной волны от одной кроны деревьев до другой… Маленькие кафе расцвечивались всеми цветами радуги, не рассеивая надвигающиеся сумерки. Покачивались темные головы в светлом ореоле широкополых шляп, черные волосы ниспадали на плечи молодых женщин. Прошли разносчики фруктов и сладостей, они походили на огромные украшения, созданные гением палитры для услады глаз… Перед примитивной жаровней, где поджаривались, истекая жиром, куски мяса, три человека с непокрытыми головами, странно уродливые, один с лицом оливкового цвета, другой лимонно-желтого, третий с головой, походившей на мрачный череп в сиреневом свете сумерек, ловко стучали палочками по клавишам маримбы, рождая хрустальную музыку. Маленький черный ангел бросил на них жадный взгляд. Дарья дала ему знак остановиться. Какое-то время они стояли и слушали, путешественница из иных, жестоких миров и парнишка-индеец, перепачканный до самых глаз – больших темно-агатовых глаз, не более выразительных, чем полированный агат. Музыка баюкала невидимый челнок под спадающими лианами, в темных и теплых водах скользили длинные светлые ящерицы. «Как тебя зовут?» – спросила Дарья у грязного ангела, чтобы отогнать видение. «Хесус Санчес и Оливарес, к вашим услугам…» Дарья запомнила только имя «Хесус…» Послушай, Хесус, эту музыку невинности… Маленький индеец с достоинством добавил: «Вы можете звать меня Чучо, сеньора», – потому что Чучо – уменьшительное от Хесус. Музыка прекратилась, Чучо достал из кармана потертых штанов медный грош и положил в ладонь музыканта.
Дарья не захотела остановиться в гостинице для туристов, возможно, ее отпугнул холодный взгляд светловолосого путешественника, курившего на пороге с «Лейкой» на груди… «Только не эти люди, нет, нет…» «Тогда, – предложил Чучо, – есть постоялый двор дона Сатурнино…» Где лучше спать в первую ночь в Мексике, если не под крышей дона Сатурнино? «Там чисто, и не так дорого», – объяснил Чучо. – Вы не американка?» Нет, ответила она, но откуда она на самом деле, не сказала.
Главный вход «Каса де Уэспедес» выходил на голубоватую улицу, взбирающуюся в гору, похожую на море в ненастье. Освещенный двор являл собой феерический зеленый сад. Журчал фонтан. Под сенью арок лампа освещала, должно быть, бельевую: там медленно двигались две чернокожих девушки, одна в муарово-зеленом платье с красными отблесками, другая – в девственно-белом. Они казались духами этого места, но были всего лишь служанками, занятыми глажением.
