Я руковожу пеонами, которым хорошо плачу, которые у меня воруют, понемногу, зная, что я знаю, но не ведая, что, на мой взгляд, они правы. Если бы я платил им больше, они бы быстро разболтались, и влиятельные люди нашего края сочли бы меня врагом общества… Я встаю на заре, зори здесь свежие, как начало мира. Наблюдаю за работой… К вечеру я укладываюсь в гамак с книгами и газетами, опаздывающими на несколько дней, но это неважно, и покрытыми несколькими слоями глупости и лжи… В книгах еще можно встретить живых людей. Я не люблю модные литературные поделки; они зачастую проникнуты низостями и вызывают обманчивое отчаяние. Подлинное отчаяние не имеет авторских прав. Зачем писать, зачем писать, если не для того, чтобы отдавать, обретать широкое видение жизни, образ человека, вскрытый до самых глубинных проблем, которые составляют его величие? Я предпочитаю научные труды, в них больше воображения, они поражают.
Я сожалею, что до сих пор еще существует сознательная неволя, единственная, являющаяся полноправной частью нашей природы. Я – владелец этой плантации, густо заросшей как участок сельвы, бесплодной для меня, вопреки очевидному. Я ухаживаю за ней со своеобразной любовью. Таким образом, я выполняю инстинктивный долг перед землей, мертвыми и поражениями – великими и временными… Благодаря этому, у меня мало времени на сознательные сожаления; хотя избавиться от них полностью невозможно. Порой я чувствую себя околдованным растениями, но животные, на мой взгляд, более красноречивы. Я смотрю на большого янтарного скорпиона и думаю, что он является предком многих живых существ этого мира, выжившим со времен палеозойской эры. Большими стаями прилетают дикие утки, садятся на озеро, я вижу, как за тыквами прячется стрелок-индеец; птицы разлетаются, как только замечают его, между ними и охотником завязывается поединок хитрости; но зная, что я безоружен, они дают мне приблизиться. Я бросаю в них камень, на который им наплевать: знайте, что человек зол! Иногда, когда я читаю, ко мне подползает спокойная гремучая змея, поднимает свою тонкую стилизованную головку, показывает черный язычок, похожий на иглу из живой плоти, вертит изящно позвякивающим хвостом; решает, что я – создание, подобное ей, одинокое, ничем не хуже ее и беззаботно, пританцовывая, уползает. Она очень красивая, гремучая змея… Я часами наблюдаю за порхающими над цветами колибри… Это самая хрупкая из птиц, крошечная, темная и блестящая, она обладает опытом короткой жизни в поисках пыльцы, любви, бегства от ужасных, совершенно непостижимых опасностей, от которых ее защищает маленький рост; эти крошечные проблески разума позволили ей пережить не одну геологическую катастрофу… Я наблюдаю за странным полетом пеликана, который кажется мне уродливым, потому что его эстетика – давно минувших времен… Таковы мои важные ежедневные встречи.
Люди более неприятны. Крессенсиано, кузнец, несколько раз стрелял в меня, правда, с большого расстояния, не желая попасть. У нас хорошие отношения, я думаю, что тогда он был пьян, а может, и не только пьян. Соблазнительно жить на прицеле ружья и играть с ним какое-то время, тогда, должно быть, чувствуешь себя сильным, даже хорошо себя чувствуешь. Крессенсиано добр, потому я до сих пор жив. Это печальный, очень задумчивый работник, если только он думает, когда садится на корточки в свете луны, и часами не шевелится. Тогда он становится похожим на маленького черного ястреба, которых ты видела почти повсюду и которые всегда голодны. Его жена заверила меня, что он не желал мне никакого зла, что сам боялся попасть в меня, только если Богу это не будет угодно (и как узнать, угодно это Богу или не угодно, не нажав на курок?). Он думал, что сыграл со мной хорошую шутку: пробил дыру в шляпе. Однажды вечером в праздник я пошел к Крессенсиано, мы насадили наши шляпы на колы и стреляли по ним, смеясь очень громко, я хотел сказать, очень тихо. Это была моя идея; с тех пор мне стало спокойнее… Я лечу детей. Дети Панчо страдают от амеб, у детей Исидро болят гланды. Я раздают маленькие дозы сульфы, и меня считают немного колдуном; совсем немного, потому, что они сами могут купить сульфу в Сан-Бласе, у дона Гамелиндо… Настоящая колдунья, донья Лус, знает, что я ничего не понимаю в магии, как симпатичная змейка знает, что у меня нет яда, а у нее есть. Я лечу Понсе, когда он валяется мертвецки пьяным. Случаются также приступы эпилепсии, которая донья Лус исцеляет лучше меня, просто не вмешиваясь, правда, поджигая при этом травы и толченые кости… Медицина доньи Лус опережает мою на несколько столетий, потому что она сохранила опыт, восходящий к неолитическим культурам… Донья Лус вылечила меня от лихорадки, которую я не смог диагностировать. Она сделала много добра Ноэми.
